Выпуск № 4 (389) | 1971 - страница 13

Разумеется, все эти качества проявились в произведениях разных авторов неодинаково. Если в ряде случаев можно с уверенностью говорить о чертах законченного, осознанного метода, то в некоторых других речь может идти лишь о тенденции, творческой разведке, порою не вполне последовательной, даже робкой. Важно, однако, что подобная разведка преследует четкие, эстетически определенные цели, менее всего напоминая «рекогносцировку впотьмах».

Сначала коротко о татарской программе.

Из произведений Н. Жиганова хотелось бы выделить Сюиту для фортепиано — стройную пятичастную композицию, запечатлевшую гибкое движение единого образа-чувства в его различных градациях. Углубленная сосредоточенность и нежный лиризм, опоэтизированный народной песенностью, мягкое созерцание и напряженность пружинных токкатных ритмов (отголоски балакиревского «Исламея», однако не в «общевосточном», а в конкретно-национальном контексте) — таковы основные «лики» этого образа. Сочинение изобилует выразительными находками, особенно в области фортепианной фактуры; их рельефно выявила пианистка Ф. Хасанова, исполнительскому дару которой вообще оказался весьма близок поэтический замысел цикла.

Привлекла своей лирической доверительностью песня того же автора «Живут на свете сказки» (слова М. Тазетдинова). Вместе с тем обилие «общих мест», оборотов, недостаточно тщательно отобранных из арсенала современной лирической песенности, ощутимо нейтрализовало впечатление от этой изящной миниатюры, с теплым чувством исполненной В. Шараповой.

В камерно-вокальной музыке Р. Яхина критика не раз отмечала искренность, эмоциональную открытость, умение автора передать не только основное настроение текста, но и внутренние его оттенки в яркой мелодии, насыщенной гармонии, отточенной фортепианной фактуре. Указанные черты, дополненные рядом свежих стилистических особенностей, свидетельствуют об активной творческой пытливости композитора — мы убедились в этом, прослушав его романсы «Еще не спета наша песня» (слова А. Ерикеева), «Волны, волны» (слова М. Джалиля), «Не улетай, соловушка» (слова Г. Зайнашевой); первые два романса прозвучали в продуманном, профессионально выверенном исполнении Э. Заляльдинова и М. Булатовой, третий же, исполненный И. Шакировым, на мой взгляд, утратил что-то важное в своей песенной выразительности. Озадачили некоторые уступки буквально понятой простоте, доступности — некие «переоблегченные» эмоции, несколько наивная «осветленность» чувства («Родная земля»). Зато Поэма для скрипки и фортепиано в прекрасном исполнении X. Ахтямовой показала автора с наилучшей стороны — и в жанре, не имеющем давних традиций в татарской музыке.

Запомнились своей искренностью, проникновенной напевностью песни Дж. Файзи («Дочурка», «Песня сердца», на стихи М. Джалиля и X. Туфана), А. Ключарева («Утренняя песня», слова А. Ерикеева), А. Монасыпова («Приди, как солнце», слова Р. Ахметзянова), Р. Еникеева («Твои следы», слова Р. Ахметзянова), 3. Хабибуллина («Моя любимая казашка», слова Г. Сагидуллина). Правда, и тут подчас слышатся откровенно мелодраматические интонации, штампованные песенные обороты. И певцы — В. Гиззатуллина, А. Абасов, Э. Загидуллина, Э. Заляльдинов, тот же И. Шакиров — иногда без должной критичности поддаются здесь «авторской воле». Фортепианное сопровождение порою не выходит за пределы стандартных формул, а отсюда — утомляющая взаимопохожесть аккомпанемента в разных песнях.

В Сюите для флейты и фортепиано А. Лемана (солист Р. Сулейманов) порадовали одушевленная пасторальность, энергичные, национально броские ритмы, а в Фортепианной сонатине Ф. Ахметова (ее сыграла Э. Ахметова) — свежие фольклорные краски, оригинальная фактура. Симпатии слушателей завоевал скрипичный «Танец» X. Валиуллина в интерпретации Ш. Монасыпова.

Слушая татарских музыкантов, нельзя было не ощутить известного жанрового однообразия. Из обширного перечня сочинений (27 названий) на долю вокальных пришлось 19 номеров. Между тем мы вовсе не услышали, скажем, инструментального ансамбля крупной формы. Спору нет, вокальное искусство имеет в татарской музыке глубокие, освященные национальной традицией корни, и его следует всемерно развивать. Но, право же, сегодняшний уровень профессиональной культуры позволял продемонстрировать и развитые инструментальные композиции.

Переходя к краткому обзору молдавской программы, сразу же скажу, что тут слушателей вовсе не обременяло чувство жанрово-«кислородного» голодания: она оказалась достаточно многообразной.

Струнный квартет С. Лобеля — сочинение, претворяющее на своей национальной почве и в ярко индивидуальной манере некоторые принципы классического лирико-психологического симфонизма (не забудем, что автор — один из ведущих симфонистов республики). Замечательно, что богатое по жизненным ассоциациям содержание музыки: драматическое размышление баховского типа (первая часть), тревожная скерцозность (вторая часть, удивительно пластичная по тематизму), своеобразный лирический катарсис (третья часть с ее solo-монологами и «комменти-

Молдавский квартет: Л. Мордкович, А. Мирошник, Б. Дубосарский, Н. Татаринов

рующими “tutti”») , юношески-светлое, почти прокофьевское приятие мира в его непрестанном всеобновляющем движении (финал — интонационно «открытый», «общительный», исполненный искрящихся жанрово-национальных оттенков),— это содержание вмещено в сжатые, отработанные до мельчайших частностей формы². Намеренный лаконизм, строгая избирательность в средствах при большой насыщенности и многозначности разработанных мыслей не приводят, однако, к эмоциональной перенасыщенности произведения — остается стойкое ощущение чего-то очень значительного, высказанного скупо и сдержанно, а потому и убеждающего силой подлинности. В этом последнем немалая заслуга и талантливых Л. Мордкович, А. Мирошника, Б. Дубосарского, Н. Татаринова, составивших стройный и зрелый артистический ансамбль.

Двойственное впечатление произвела фортепианная «Романтическая сюита в форме вариаций» А. Стырчи. С одной стороны, яркий национальный мелос, впечатляющие ладогармонические краски, интересные фактурно-колористические находки, оригинально построенная драматургия контрастов; с другой же — «общеконцертная» виртуозность с обилием внешних форм развития, когда национальный материал открыто сопротивляется предуготовленным схемам. Да и начальный тематизм в общем не отличается той рельефностью, «тезисностью», которая необходима, чтобы наполнить последующее развитие истинной художественной «плотью». Сдается мне, композитор слишком буквально следовал своему «романтическому» заданию: «великие тени» прошлого (Лист, А. Рубинштейн?) явно довлели над его собственным замыслом.

По тем же причинам не вполне удовлетворила фортепианная «Бурлеска» В. Загорского. Прозвучавшая вслед за Сюитой А. Стырчи, она воспринималась как эффектное дополнение к ней. Между тем давно известны и профессионализм автора, и его колористический дар: когда народно-национальный «лик» музыки высвобождался из навязанных ему блестящих пассажей (средняя часть), слушателям открывался самостоятельный, зрелый художник с острым чувством национальной характерности.

Парадоксально, но пианистически безупречный показ обоих произведений Г. Страхилевич с особой рельефностью выявил их недостатки. Так еще раз подтвердилось, что яркая интерпретация выступает порою первым, хотя бы и «невольным», судией несовершенного создания...

Подлинным украшением программы стали Сюита для скрипки и фортепиано П. Ривилиса (не новое сочинение, уже получившее признание нашей общественности) и Пять пьес для скрипки и фортепиано Г. Няги. Пьесы Г. Няги притягивают к себе своей серьезностью, не только не показной (кто не знает, сколь часто «серьезность» предстает ныне с этаким «нахмуренным челом»!), но — больше того — словно застенчиво скрытой за покровом внешней непритязательности; покоряют своей незамутненной лиричностью — скромной, неброской и тем более «достоверной»; захватывают своим «гайдукским» темпераментом, блестяще импровизированными «народными сценками».

Г. Няга хорошо знает цену каждой тематической мысли и не оставляет ни одну из них, покуда не раскроет полностью ее эмоционально-жанровые и образные грани. Привычный фольклорный материал он умеет показать слушателю как открытие прекрасного незнаемого мира — во все новых и новых стилистических и семантических ипостасях. Наконец, композитор — сам превосходный скрипач с обширным национальным репертуаром — необычайно любовно и, должно быть, с максимальным приближением к оригиналу воссоздает в своих миниатюрах увлекательнейшие подробности народно-инструментального музицирования... С таким искусством, едва расставшись, начинаешь искать новых встреч, и хорошо бы они происходили почаще!

Произведения П. Ривилиса и Г. Няги получили в исполнении Л. Мордкович художественно яркую, национально тонко осмысленную интерпретацию. И трудно сказать, что больше привлекло в игре молодой скрипачки: ее мягкая, истинно

_________

² О творчестве Лобеля см.: И. Милютина. Обогащение традиций. «Советская музыка», 1970, № 9.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Молдавский квартет: Л. Мордкович, А. Мирошник, Б. Дубосарский, Н. Татаринов

Содержание