Выпуск № 3 (364) | 1969 - страница 73

Карл Орф

моцартовское чудилось мне в атмосфере орфовского Института, в дружелюбной общительности его талантливых сотрудников, в «мягкости» и тонкости их педагогических приемов. И звук моцартовского фортепиано, классически ясный, красочный, не позволяющий затушевывать ритмические контуры, невольно сопоставлялся, да и сейчас сопоставляется с обворожительно мягкой и в то же время определенной звучностью орфовских ксилофонов, столь же прозрачной и ритмически ясно очерченной... И нежная, негромкая блокфлейта, используемая в ее различных разновидностях в детских ансамблях Орфа, — один из любимых инструментов в домоцартовские, частично и в моцартовские времена...

Коренные зальцбуржцы живут в своем городе, просто живут и, вероятно, редко вспоминают, что ходят по земле, по которой ходил Моцарт, бывают в церквах, дворцах, садах, где бывал Моцарт, видят небольшие окна с наличниками, в которых давным-давно, в темные осенние или зимние вечера светил огонек моцартовской свечи, слышат переклички труб и перезвон колоколов, которые слышал Моцарт. Мы же, приехавшие сюда на короткий срок, забыть этого не могли и воспринимали все очень остро.

Наша делегация прилетела в Зальцбург 5 декабря, ровно через 176 лет после смерти Моцарта. По соблюдаемой в течение многих лет традиции, в этот день, в том самом доме на Getreidegasse, где композитор родился и провел детство, собираются старожилы города — любители музыки и музыканты-профессионалы. Сюда привел нас известный австрийский дирижер, президент «Моцартеума» профессор Роберт Вагнер. И вот мы в комнате — самой большой в квартире, в которой музицировала семья Моцартов. Один из педагогов «Моцартеума» говорит о трагической судьбе гениального композитора. Сидя перед обвитым цветами известным неоконченным портретом Моцарта работы Йозефа Ланге, студентки «Моцартеума» благоговейно и, быть может, чуть робко играют его квартет. Специально для нас открывают подлинное моцартовское фортепиано с коленными педалями, в свое время изготовленное Антоном Вальтером. Один из зальцбургских любителей, уже немолодой человек, инженер по профессии, очень хорошо сыграл Фантазию ре минор. Звучность моцартовского инструмента вовсе не похожа на ту бесплотную и бескрасочную, которая нередко выдается за «стильную». Инструмент звучит светло, звонко и красочно; каждый тон резко очерчен и плотен; каждый регистр обладает своим специфическим и отличным друг от друга характером. И еще одно моцартовское впечатление: Фантазия до минор, сыгранная тем же любителем на клавикордах, сидя за которым композитор сочинял когда-то «Волшебную флейту».

В Зальцбурге нам довелось быть свидетелями своеобразного музыкального церемониала на открытом воздухе (истоки этого музицирования уходят в седую старину, и его, конечно, слышал Моцарт) — субботних предрождественских Turmblasen у дворца на Residenzplatz. На высокие башни, окружающие площадь, выходят три группы музыкантов со старинными духовыми инструментами; трубачи, тромбонисты и валторнисты в течение получаса поочередно музицируют, перекликаясь и как бы соревнуясь друг с другом, внося в свое исполнение импровизационные варианты. Несмотря на холод и пронизывающий ветер, толпы людей заполняют площадь. Далеко разносится мягкое звучание инструментов, а затем — торжественный перезвон колоколов...

Через несколько дней в одном из старинных залов дворца на Residenzplatz, у стен которого мы слушали только что описанное музицирование духовиков, состоялся интереснейший концерт зальцбургского камерного ансамбля «Convivium musicum» (блокфлейта, виола да гамба, виола да браччо, гитара, чембало), исполнявшего музыку XVIII века и современную. И снова прошлое встретилось с настоящим. В программе — ряд произведений Телемана, 200-летие со дня смерти которого отмечалось в 1967 году, и впер-

вые исполнявшиеся песни для баритона и старинных инструментов Германа Регнера на стихи Катарины Карстен. Регнер, один из руководителей Орфовского института, — безусловно очень даровитый композитор, и его индивидуально-своеобразная, экспрессивная, острая и в то же время тонкая музыка по стилю хотя и совершенно отличается от орфовской, в одном все же близка ей: Регнер умеет музыкальными средствами придать слову особую выразительность.

И наконец, одно из самых сильных музыкальных впечатлений — предрождественское музыкально-вокальное театрализованное представление («Adventsingen»), в котором участвуют только любители — дети и взрослые, одетые в национальные костюмы. Частично это — жители Зальцбурга, но главным образом — крестьяне из окрестных горных деревень. Подобное музицирование проводится ежегодно в Большом зале «Festspielhaus», встроенном в гору и замечательном по архитектуре, акустике и оборудованию сцены. Своими корнями «Adventsingen» уходит в далекое прошлое; его, конечно, знали и в моцартовские времена (само собой разумеется, не в виде объединенного чтецом в одно целое спектакля, на котором нам довелось присутствовать), а пути от него ведут и в современность, в частности к «Шульверку» Орфа. По-видимому, «Adventsingen» вобрало в себя не только христианские, но кое в чем и языческие мотивы (например, танцы злых духов). Это музыкально-театральное действо опирается на альпийский фольклор с его трехголосием, пением на тирольский лад («йодельн»), цимбалами, народными ксилофонами, небольшими инструментальными группами из двух скрипок, старинных арф и блокфлейт, хлопками и притопами...

Беседы с Орфом

Карл Орф находился в Штутгарте, где шли репетиции его новой оперы «Прометей», когда наша делегация прилетела в Зальцбург. Он проявил к нам исключительное внимание и доброжелательность, оставив штутгартские дела и вернувшись в свой институт для бесед с нами.

Орф сразу же привлекает к себе внимание внутренней силой, цельностью и обаянием. Он обладает редким даром с первых же произнесенных слов вызывать к себе симпатию, интерес и как-то совсем незаметно увлечь и мягко повести за собой собеседников.

Высокий, статный, подвижный, но без суетливости, подтянутый, но в то же время удивительно непосредственный и естественный. Привлекают его глаза, большие голубые глаза, умные и проницательные, очень добрые и одновременно печальные; глаза творца и мечтателя.

Кто-то из поэтов — кажется, Марина Цветаева — сказал, что главная примета старости — обесцвеченность. Орфу недавно минуло 73 года. Но «главная примета старости» его не коснулась, не сказалась ни на его внешности, ни на его речи, яркой по интонациям и по словесным краскам. Она льется легко и свободно, и слушателю передается накал его живой, точной и интенсивной мысли.

Бывают люди, в том числе интересные и одаренные, умеющие сосредоточенно следить только за своими думами, слушать только себя, только свои высказывания, и их невнимание и неосознанное неуважение к чужой мысли способно парализовать собеседника. Орф не таков: он обладает широким кругозором и поэтому проявляет интерес к другому человеку, к складу его мироощущения и миропонимания и как бы заранее уверен в значительности его мысли. Это придает беседе исключительную легкость: ведь перед вами благожелательный слушатель.

Об искусстве и музыкальном воспитании Орф рассуждает взволнованно и убежденно, а поэтому и убедительно. Но он знает плодотворную силу внутренних сомнений, не скрывает их, и выводы его лишены какой бы то ни было категоричности и узости. И о своем педагогическом детище, о «Шульверке», он говорит без всякой догматичности.

— В «Шульверке» нет и не должно быть ничего застывшего, окостенелого, завершенного; все в нем в движении, развитии, изменении. Конечно, в этом отсутствии раз и навсегда установленной систематичности таится серьезная опасность: недостаточно знающий, неопытный и малодаровитый учитель может пойти по неверной дороге, и это бывало не редко. Я этого боюсь и все же предпочитаю ищущих, а не послушных...

Орфу, великолепному рассказчику, свойственно чувство юмора. Так, одна из общеобразовательных школ была названа его именем, хотя по неукоснительно соблюдавшимся традициям имя крупного деятеля обычно лишь после его смерти присваивалось тому или другому учреждению. В благодарственной речи Орф, по его словам, «успокоил» организаторов, сказав, что в конце концов обычай присваивать имена умерших будет соблюден, надо лишь... немного подождать...

Мы беседовали с Карлом Орфом в течение ряда дней по многу часов ежедневно — в его просторном кабинете в институте, за обеденным столом и ужином. В этих беседах кроме педагогов института доктора Регнера, профессора Вильгельма Келлера, магистра Лило Горсдорф (о них речь впереди) принимали участие два музыканта, приехавших вместе с Орфом, — известнейший педагог и талантливый соавтор «Шульверка» Гунильд Кеетман, немолодая женщина невысокого роста с удивительно живыми

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Карл Орф

Беседы с Орфом

Содержание