Выпуск № 3 (364) | 1969 - страница 13

в точке золотого сечения. Все «наоборот» уже в первой интонации: вместо энергичного автентического хода — нисходящая тоническая квинта, вместо толчка-затакта — остановка на второй доле, наконец, пунктирная шестнадцатая, вместо «катапульты», становится магнитом-предъемом. Видимо, эта-то интонация, будто созвучная слову «итак», и заставляет сразу воспринимать произведение как вывод, как итог предшествовавших длительных размышлений.

Нехитрое в общем, но точное музыкальное решение насыщает песню глубоким подтекстом, скрашивает некоторую банальность стихов, смягчает их декларативность. Словом, обогатив слушательские ассоциации, автор получил возможность говорить с каждым, находить дорогу к сердцу каждого, коснулся самых сокровенных струн души человеческой — и при этом остался в рамках гимнического, плакатного жанра.

Меткое «жанровое попадание», верно взятый тон способствуют впечатлению особой искренности. А в условиях такой непростой и ответственной темы — еще и ощущению этической меры. Откуда берется холодная официальная парадность, сквозящая в иных опусах, даже близких (внешне!) «народной» манере повествования? Думается, от чересчур учтивого, что ли, отношения к теме. Композитор с поэтом как бы уподобляются фотографу, который, почтительно отступая все дальше от снимаемого объекта, старается достичь наибольшей масштабности и не замечает, как расплываются и исчезают детали, казалось бы, малозначительные, но, однако, таящие частички неповторимого своеобразия этого объекта.

А теперь поставим другой вопрос: откуда берется в «бардовских» опусах откровенно блатная интонация? Видимо, причина здесь в противоположной тенденции — в этаком панибратском, «свойском» обращении с той же темой: фотограф чересчур приблизился со своим аппаратом, и вот уже в кадре незнакомо-грубо выпирают детали, а контуры целого, не говоря уже про воздух и фон, начисто исчезают, и мы можем лишь догадываться об истинных масштабах снимаемого.

Когда же вслушиваешься в туликовскую «Родину», то не можешь не оценить верно взятую «этическую дистанцию» между автором и темой.

Мы только что говорили о жанре песни-гимна. Следует теперь вспомнить понятие «эпическое», так как именно эту, исконно-русскую музыкальную традицию развивает здесь Туликов. Эпичность, заметно сказывающаяся в «Родине», сближает ее с новиковской «Родина моя», где сходное качество раскрылось в наибольшей степени. Нетрудно указать даже на родственные черты, например исходную квинтовость. Только у Новикова подобная нисходящая интонация распета. Но куда важнее внешнего сходства настоящий эпический размах. Мелодия Туликова схватывает диапазон всего лишь децимы, но попробуйте спеть ее, не имея сильного полноценного певческого голоса! Не у всякого профессионала найдется дыхание, чтобы полным, или, как говорят специалисты, «опертым», звуком провести эту несложную и удобную, казалось бы, мелодическую линию. Добавьте сюда общий «негромкий» характер произведения...

И все же эта красивая эпическая песенная традиция сейчас почему-то не особенно в почете, а произведение Туликова — в общем исключение. И такая ее «единственность» вовсе не на пользу замечательной музыке. Уже сегодня ее с полным правом можно назвать запетой. А судьба запетых опусов общеизвестна. Рано или поздно мы рискуем потерять ощущение всех их достоинств, если они не будут «подтверждены» новыми, еще более яркими сочинениями...

*

...Поистине неувядаемый песенный жанр, — условно говоря, «монолог в ритме марша», от «Каховки» или «Орленка» берущий свое начало. Во всяком случае они в первую очередь вспоминаются, когда хочешь вызвать в памяти образец яркой поэтической мысли, где тесно переплетается общезначимое с личным, плакатное с глубоко интимным и где все это заключено в чеканную форму марша. Не будем прослеживать дальнейшую судьбу жанра, остановимся на наиболее, пожалуй, показательном, что было создано недавно одним из его открытых приверженцев — Э. Колмановским.

У многих на слуху песня, приобретшая семь-восемь лет назад популярность, — «Я люблю тебя, жизнь!» на слова К. Ваншенкина. Музыканты критиковали ее — и, видно, заслуженно, — но какое-то время люди пели. Почему? Привычный до минор, привычная маршевость, но главное, привычный интонационный строй, — кажется, не композитор, а ты сам минуту назад так придумал: уж очень точно «ложилась» музыка на текст — характерное для Колмановского качество. Повторю еще раз: автор старался интуитивно или сознательно прочесть стихи не столько по-своему, сколько по-слушательски, и здесь, кстати говоря, ему и случалось соскальзывать с пресловутого «лезвия бритвы»... Захватывала стихия жанра, не всегда отфильтрованная высоким вкусом. Словом, Колмановский — мастер импровизации на знакомых интонациях, со всеми последствиями из этого — и отличными (широкая демократическая песенная струя), и слабыми (некая затертость мелодического образа).

Можно, конечно, анализировать каждый конкретный случай, то есть каждый раз доказывать, хорошо это или плохо, или, точнее, когда — хорошо, когда — плохо. Но применительно к твор-

честву Колмановского следует иметь в виду, что это просто его стиль, его способ общения со слушателем. Такой метод можно было бы назвать компилятивным — не в бытовом, отрицательном, а в эстетическом, собирательном смысле слова. И глубоко заблуждается тот, кто считает подобный путь комбинирования привычных оборотов в принципе путем наименьшего сопротивления. В песне это порой настоящее искусство: все зависит от конкретных художественных условий — темы, текста, мелодии. Наряду с неудачами у Колмановского есть подлинные достижения именно на этом пути. «Я тебя никогда не забуду» на слова К. Ваншенкина — произведение очень типичное для творчества данного автора. Его главная, пожалуй, стилевая черта — ярко выраженная бытовая интонация — здесь дана в естественном, хотя и несколько неожиданном ракурсе — стилизации. И вновь подчеркнем, что композитор опять чутко «пошел за поэтом».

Поэтическая манера Ваншенкина на этот раз ретроспективна и воспроизводит, скорей, образный строй песен предвоенного времени, нежели наших дней. Тут и расставание с подругой, и паровозный гудок, и оркестры, играющие на перроне. И армия, родной полк, с которым герой прощается теми же словами, что и с подругой: «Ты меня вдалеке не забудь, я тебя никогда не забуду». Такой текст совершенно «нормально» дополняется подобной же музыкальной интонацией: простенький марш и особенно отыгрыш — как бы ровесники стихам. Колмановский прибегает здесь к «почти цитированию»: кажется, видел и слышал уже и этот марш, и сцену разлуки, и всю эту немного наивную картину в целом. Особенно впечатляет песня в оркестровом звучании, когда неожиданно вступает пара тромбонов с характерным соло. Открытое, даже прямолинейное сопоставление личного с гражданским дано композитором с присущей ему ясностью намерений. И это получилось убедительно — недаром песня «Я тебя никогда не забуду» отмечена третьей премией на конкурсе на лучшую комсомольскую песню в честь 50-летия ВЛКСМ.

*

Это сочинение, к сожалению, редко исполняемое, хотя именно оно по-новому окрасило творчество автора, завоевавшего широкую известность в военные годы, но отнюдь не баловавшего нас яркими удачами в последнее время. Это сочинение — «Женька», этот автор — Е. Жарковский (слова К. Ваншенкина).

Слушая такие песни, как «Отчизна», «Наша жизнь», «Граница», «Товарищ мой, споем» и некоторые другие, названия которых говорят сами за себя, не перестаешь удивляться: почему они мало трогают? Все есть — настоящие темы, правильные, очень правильные слова, бесспорный профессионализм (пожалуй, самое сильное качество этой музыки). И недостает главного, ради чего она, собственно, написана, — подлинного контакта со слушателем. (Вот где, пожалуй, растянута «дистанция» между объектом и субъектом — и масштабно и плоско, потому что издалека.) А вот теперь вспомните «Женьку»: куда исчезли вдруг мозаика из «дежурных» интонаций, гармонические изыски, фактурные сложности? Где пышность, плакатные белозубые «улыбки» или плакатно же «сведенные брови»? И откуда этот скромный русский напев, которому негромко вторит такая же обаятельная партия фортепиано? И не ощущается ни нарочитости (при словах «деревенька», «давненько», «веселая сила»), ни растянутости (при повторах в народном духе второй и третьей строк строфы и вообще при длинной «сюжетной» линии). Вот бесспорная удача — песня, где «всего хватает»,— и непосредственности, и профессионализма, и спокойствия рассказчика, и волнения участника, и чувства меры, и искренности. Эти качества рождены одним источником — национальной интонацией, прозвучавшей у Жарковского неожиданно свежо. Именно эта интонация — бытовая в данном случае — скрепляет повествование массой деталей, которые не должны ускользнуть от слушателя. Потребовалось свести до минимума музыкальное оформление куплета, чтобы, запомнившись с первого раза, оно в дальнейшем не задерживало и не отягощало внимание, чтобы песню можно было не петь, а напевать. И при этом — чтобы ее хотелось напевать. С этой целью Жарковский — композитор, охотно использующий секвентные построения, — продемонстрировал в четырех фразах, единых по ритмическому рисунку, настоящую русскую интонационную вариантность. Развитие органично подводит к довольно высокой кульминации . и даже завершается, условно говоря, динамической репризой. В самом деле, произведем краткий анализ.

Вот квартовый зачин с «прихваченной» квинтой и округлой концовкой, «прокатывающейся» от примы лада к терции и обратно. Вот как бы второе предложение (тот же зачин, но уже в диапазоне септимы), в конце которого — ниспадающая попевка на звуках параллельного трезвучия. Вот кульминационная фраза с широким секстовым замахом, «разрабатывающая» зеркально, в активном восходящем движении и наметившуюся трезвучную «инерцию» и кварто-секундовую в нисходящей концовке. И наконец, «реприза»: вновь размашистый ход на септиму с последующей квартовой попевкой из второй фразы, затем — точно повторенный конец первой.

И все. События в тексте стремительно развиваются, а музыка течет и течет все в том же за-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание