вряд ли наших великих классиков устроило бы только превращение в пароходы. А где же музыка?..

Вместо послесловия

О начальнике областного геологического управления Юрии Георгиевиче Эрвье на тюменской земле говорят не иначе, как «сам Эрвье». Не одну сотню, да какую там сотню — тысячу километров прошагал он с геологическим молотком, мерз в палатках, спал в болотах... Раскрытые богатства Тюменского меридиана — это во многом его заслуга. Отсюда и Золотая Звезда на его пиджаке, и Ленинская премия.

Юрий Георгиевич оказался человеком, у которого за внешней сдержанностью, суровостью — щедрое сердце. Он постоянно думает о людях, об их удобствах, хотя сам привык к любым неудобствам. И было как-то неловко, что вот он для нас старается, беспокоится, а мы... У нас взамен только огромное любопытство, стихи и песни.

— Песни — это немало, — сказал тогда Юрий Георгиевич. — Песня геологу — это...

Он задумался, замолчал... И так вот, молча, подошел к карте. Словно радуга протянулись на ней зеленые, желтые, красные, голубые лучи... Мозаика времени, целых эпох, границы нефти, газа, металла... И за всем этим — клубок человеческих страстей: схватка страха и мужества, отчаяния и торжества.

— Карта — молчаливый свидетель...

Эрвье, глядя на нее, рассказывал:

— Вот этот пунктир провел человек, который потом отступил и отказался от своего открытия. А здесь прошел человек большого мужества — видите, какая четкая и твердая линия... А здесь... Их было много — двадцать пять человек, разных, сложных... Снег, холод, плохо с водой, надоели консервы. Но главное — двадцать пять человек и двадцать пять характеров, двадцать пять мнений, направленных к одному; и каждый идет по своему маршруту и возвращается, часто шатаясь от усталости, голода, отчаяния. А иногда — и усталость, и голод, но не отчаяние, а торжество: есть!.. А кто-то и не возвратится. По его маршруту уходят другие. Молча прощаются с другом. И долго еще носят в рюкзаках его ложку и кружку. И делают дело, которое он не довел до конца. По кусочкам собирают геологи все, что потом принадлежит людям.

И неожиданно закончил:

— Попробуйте, напишите об этом песню...

На съездах, пленумах, смотрах

Н. Жиганов

Встречи в Литве

Можно ли ограничить свои впечатления от поездки в любую нашу республику только услышанной там музыкой? Думаю, что нет. Ведь и сама она, музыка-то, непременно станет ассоциироваться со всем, что ее окружает. Так было у меня в Литве¹. Счастливейшие минуты провел я в музее Чюрлиониса в Каунасе. Такое запоминаешь на всю жизнь. Я знаю, художника упрекали во многих «измах». Что ж, образы творчества Чюрлиониса действительно очень необычны. Тут сильны и символистские, и романтически причудливые, фантастические элементы. Можно об этом спорить. Но сильнее всего ощущаешь у него огромную жизненную силу. Его живопись звучит. В каждом полотне — мысль. Сразу становится ближе, понятней и страна, которая создала такого художника, и ее народ.

А еще у литовцев замечательная графика; великолепно умеют они оформлять книги (это тоже вносит свою краску в характеристику народа). Заходить в книжные магазины Вильнюса — одно удовольствие! Очень понравился мне и сам Вильнюс. Он какой-то уютный, камерный. Может быть, именно поэтому (конечно, я не настаиваю на точности подобной ассоциации!) литовские композиторы наиболее активно работают в камерных жанрах. Во всяком случае, произведения этих жанров оставили у меня наибольшее впечатление. Например, прозвучавшие в механической записи превосходный цикл вокально-инструментальных поэм В. Юргутиса «Письма солдата», очень яркая и вместе с тем лаконичная фортепианная сонатина Л. Повилайтиса.

Что заставило меня сразу вспомнить именно эти два названия? Свежесть, оригинальность музыкального языка? Да, и это (сколь необычен, например, состав, для которого написан цикл В. Юргутиса — бас, фортепиано и ударные инструменты). Но в отличие от некоторых других своих товарищей авторы обоих сочинений менее всего стремятся поразить слушателей новизной избранных средств. Средства здесь целиком подчинены художественным целям, направлены прежде всего на то, чтобы вызвать у людей определенные эмоции. Вот почему волнуют «Письма солдата», вот почему такое радостное, приподнятое настроение возникает, когда звучит сонатина. Не могу не вспомнить еще и Скрипичную сонату маститого Б. Дварионаса. С первых же тактов композитор погружает нас в мир человеческих переживаний, музыка увлекает, и мы перестаем замечать, как и каким путем решил автор ту или иную техническую задачу.

Съезд показал, что поиски нового в области языка, композиторской техники весьма характерны сегодня для творчества литовцев. Очень интересными находками в мелодике, гармонии, форме отмечены, например, такие сочинения, как «Concerto grosso» для духового квинтета и камерного оркестра Ю. Юзелюнаса или сюита «Глаголы» для камерного оркестра Ф. Баёраса. К сожалению, далеко не всегда авторы считают нужным художественно оправдать тот или иной новаторский прием. Порой кажется, что они словно соревнуются друг с другом в изощренности, изысканности средств, превращая их в самоцель. (Иные сочинения, например «Концертино» для четырех камерных групп В. Баркаускаса, походили на некое нагромождение технических задач. Естественно, художественный эффект был ничтожен.) Говоря о средствах, я имею в виду, в частности, приемы додекафонии, серийной техники, которые отдельные авторы используют в своих произведениях. А что тут плохого? — предвижу я чей-нибудь запальчивый вопрос. В том, что используют, — плохого нет. Плохо то, что обратившись к подобным системам, композиторы часто не умеют подчинять их своим творческим намерениям, а скорее сами попадают в плен к этим системам. Думается, что известная холодность, аэмоциональность музыки некоторых молодых авторов, словно нарочно стремящихся изгнать из нее какой-либо проблеск чувства, продиктованы отнюдь не особенностями их композиторской и человеческой индивидуальности; просто применяемые ими средства способны выразить очень узкий круг эмоций. Да и сам преимущественный интерес композиторов к инструментальным камерным жанрам — не обусловен ли он порой желанием во чтобы то ни стало выглядеть ультрасовременным (здесь-то оно легче). К счастью, не только этим. Видимо, в стремлении литовских авторов писать камерную музыку играют роль и какие-то древние национальные традиции. В том убедило меня сочинение В. Пакетураса — Квинтет-сюита для старинных литовских инструментов бирбинес. Исполнили квинтет превосходные музыканты из народного ансамбля «Летува». Эта музыка произвела очаровательное (другого слова не подберешь!) впечатление. Уходящая корнями в народную почву, она тем не менее вполне современна и звучит куда оригинальнее многих претендующих на новаторство опусов.

Среди симфонических сочинений запомнился Концерт-фантазия для гобоя с симфоническим оркестром Б. Горбульскиса. Произведение привлекает конкретностью авторского замысла, реализованного четко, на высоком профессиональном уровне.

В Шестой симфонии А. Рачюнаса встречаются страницы хорошей музыки, согретой теплым человеческим чувством (в отличие от некоторых своих молодых коллег Рачюнас отнюдь не скрывает эмоций). В целом же симфония несколько разочаровывает отсутствием в ней каких-либо художественных открытий. И потом показалось неоправданным обилие кульминаций. Литовский театр оперы и балета подготовил к съезду два новых национальных спектакля (факт сам по себе весьма отрадный) — оперу В. Кловы «Два меча» и балет А. Рекашюса «Угасающий крест».

Оперы Кловы посвящена важному историческому событию — борьбе литовского народа с немецкими рыцарями-крестоносцами, посягавшими на независимость Литвы. Тема интересная, вполне

_________

¹ Автор статьи выезжал в эту республику на Пятый съезд Союза композиторов Литвы.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Вместо послесловия

На съездах, пленумах, смотрах

Н. Жиганов

Встречи в Литве

Содержание