ленный солдат» Канио, и широко известная «Скажите, девушки, подружке вашей» Пальма.

Уже с первыми звуками аккомпанемента в «Неаполитанской серенаде» Норейка неузнаваемо переменился. Перед залом стоял совсем другой человек: не солист оперы, а скорей персонаж итальянского фильма, даже не подозревающий о том,что попал в объектив киноаппарата: столько в нем было безыскусственной простоты, лукавства и задора...

У Виргилиюса Норейки красивый и большой голос, однородный на всем диапазоне, с крепкими звонкими верхами, хороший артистический темперамент, позволяющий ему справляться и с чисто лирическими и с драматическими партиями.

Правда, нельзя не заметить, что исполнение певца не свободно от некоторых технических погрешностей. Не всегда была чистой интонация, особенно при формировании звука начальной фразы. Арию Пинкертона певец уже пел весьма форсированным звуком.

Все это говорит о том, что Норейке необходимо более продуманно составлять концертную программу и, конечно, не петь четырех пуччиниевских арий подряд (в афише их было названо даже пять). К тому же, если бы он вместо, например, Джонсона или Пинкертона спел лирическую арию Рудольфа из «Богемы», то это могло бы внести большее равновесие в звучание голоса.

Нельзя все же не заметить, что, легко справляясь с драматическими партиями, певец в них несколько однообразен. Форсированное звучание словно бы стирает нюансы, рисуя всегда одинаковую степень напряженности.

Но как бы там ни было, встреча с молодым певцом из Вильнюса укрепила горячую симпатию к артисту, которого до сих пор московские слушатели знали в основном по гастролям театра в столице, когда он явился нам великолепным Принцем в прокофьевских «Трех апельсинах».

И. Кузнецова

Запомнившаяся программа

Н. Школьникова дала 26 ноября концерт в Большом зале консерватории. Были исполнены чакона Витали — Шарлье, три сонаты — Прокофьева (для скрипки мло), ля-минорная Шумана, Ре-минорная Брамса — и сюита Бриттена; кроме того, четыре пьесы на «бис».

Если чакона Витали в обработке Шарлье — вещь апробированная, если ре-минорную сонату Брамса мы также слышали на концертах скрипачей постоянно, то шумановская и прокофьевская сонаты, напротив, звучат редко, а сюита Бриттена еще неизвестна публике. Вынести в Большой зал программу, состоящую на 3/5 из произведений незаигранных, к тому же не включающую излюбленных эстрадно-брильянтных номеров, то есть заведомо лишить себя той дополнительной гарантии успеха, которую дает популярный и эффектный репертуар, — конечно, несколько рискованно даже для артиста с именем. Идя на этот риск, Школьникова показала серьезность своих намерений, добившись успеха — значительность своих возможностей. (Конечно, тут важны и возможности слушателей — превосходной публики Большого зала, имея дело с которой артисту действительно есть смысл рисковать таким образом.)

Вообще похоже на то, что наметился некий сдвиг в концертном репертуаре наших скрипачей (имею в виду не отдельные вершинные достижения, а общую тенденцию). Инициатива Школьниковой отнюдь не единственное тому свидетельство. По дороге на ее концерт я видел две афиши. В. Жук в Малом зале консерватории 30 ноября должен был играть сонаты Брамса и Форе, сюиту Стравинского на темы Перголези, сонату Слонимского для скрипки соло (первое исполнение), Прелюдию и сицилийский танец Казеллье; на 10 декабря в Малом зале был объявлен концерт Р. Файн: концертино

Перголези (впервые в Москве), Крейцерова соната, чакона Баха, прелюдия и токката Н. Пейко, пьесы де Фальи. Очевидно, ныне многие музыканты стремятся показать что-либо новое, неизвестное или по крайней мере незаигранное. Ремарка на афише «первое исполнение» стала достаточно обычной, чтобы не сказать модной. Что ж, мода хорошая... И особенно ценно то, что одновременно растет доля современной музыки в общем репертуарном балансе; совершается неизбежный, но в свое время искусственно заторможенный процесс.

Кстати говоря, именно сочинения композиторов XX века нередко оказываются в исполнительском отношении гвоздем концерта. Случайность? Но вот в высказываниях членов жюри Третьего конкурса им. Чайковского неоднократно повторяется мысль: современную музыку конкурсанты в общем играли интереснее, чем классику. Уже похоже на закономерность. В чем же причина? Недосягаемые вершины прошлого, до которых не доросла еще молодежь? Однако не менее значительные вершины современности штурмовались успешно... Почему же исполнитель, доросший до Прокофьева, оказывается недоросшим до Брамса? Из многих возможных причин рискну выделить одну как важнейшую: современная музыка ближе¹, она более, чем любая другая, соответствует именно нашему психологическому строю, которым в конечном счете ведь и порождается. До классиков в этом смысле дальше идти, труднее добираться. Пусть это звучит парадоксально, но в определенном отношении современная музыка доступнее.

Но пора от «соображений по поводу» вернуться к самому поводу — к рецензируемому концерту. Это был хороший концерт. У Школьниковой есть все, что нужно: музыкальность, вкус, крепкий аппарат (в частности, хочется отметить аккордовую технику), отличная интонация, высокое качество звука. Скрипачка уверенно ориентируется в различных музыкальных стилях, находит нужную нюансировку, ощутимо стремясь не к выразительности вообще, но к выразительности, так сказать, конкретной, данной музыкой обусловленной. Конечно, как каждый хороший исполнитель, Школьникова делает то, к чему ее прямо обязывает произведение. Бурный финал сонаты Брамса она играет напористо, с большой энергией, а, скажем, марш из сюиты Бриттена — остро и эксцентрично. Но в пределах, поставленных композитором, Школьникова достаточно определенно обнаруживает свой музыкальный облик. И в нем, как кажется, преобладают лирические черты. Так, именно лирическое обаяние музыки, а не монументальность и пафос выступили на первый план в чаконе Витали — Шарлье. Первая часть сонаты Брамса у Школьниковой и пианистки Ю. Гушанской увлекла не столько драматической конфликтностью, сколько проникновенностью пения в обеих темах. Неявная напряженность разработки как-то ослаблена, смягченным показался и «взрывной» эпизод в репризе
(fls-moll). Далее, в сонате Брамса Школьникова расставляет свои исполнительские акценты, выделяя не зловещую остроту скерцо, а ясную, теплую лирику второй части; здесь царит полная умиротворенность — абсолютное легато, спокойные, не доходящие до накала кульминации. В первой части сонаты Шумана флорестановская главная тема была скорее лирически трепетной, чем драматически порывистой. Этой тенденции отвечает качество звука — очень «кантабильного», светлого, прозрачного; густые плотные краски для Школьниковой в общем нехарактерны — она предпочитает акварель. Соответствующий характер имеет и нюансировка. Гибкая, эмоционально наполненная, она несет в себе нечто от свободы импровизации, рождает столь ценное для слушателя впечатление непринужденного, естественного высказывания. Школьникова обычно сторонится крайностей акцентуации, максимальной обостренности динамики и агогики, у нее чаще всего именно «оттенки», а не черные тени или слепящий свет.

Исполнение было довольно ровным. Все же кое-что хотелось бы выделить. В интерпретации сонаты Шумана запомнилась словно бы дышащая нюансировка на внятном рiano в главной теме первой части, вообще здесь — целостность устремленность движения (нелегко достижимые в шумановских сонатных allegro). Во второй части — истинно эвсебианская мечтательность и опять чудесное piano, финал же показался сыгранным точно, но как-то обыкновенно. Из сонаты Прокофьева запала в память тема средней части — редко когда можно услышать прокофьевскую лирическую мелодию, пропетую так непринужденно и от души, со свободой фразировки, которая обычно считается достоянием романтической лирики (хотя, конечно, скрипачка избегает приемов экспрессивного «нажима»).

_________

¹ Стоит ли оговаривать, что речь идет о лучших образцах?

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Запомнившаяся программа

Содержание