Выпуск № 2 (339) | 1967 - страница 15

художественные компоненты. Из всех, пожалуй, композиторов-песенников Пахмутова пишет наиболее ровно, в ее творчестве почти нет случайностей. Оно принципиально и последовательно, цельно, самобытно, и это дает право расценивать его как одно из направлений жанра, нацеленного в будущее, апеллирующего к обостренному чувству времени. Поэтому в теперешней обстановке ожесточенных споров хочется сказать: «Прервите на минуту дискуссию. Слышите? Звучит песня Пахмутовой!»

Звучит песенный цикл «Нежность». Первый номер — «Мы учим летать самолеты». С первых же тактов — задушевная простота и взволнованная приподнятость; сочетание, без которого трудно себе представить песни Пахмутовой. Знакомые интонации, гармонические обороты. Да и люди, в общем, те же. Мы знали их как геологов, как строителей ЛЭП-500, теперь это летчики-испытатели. Те же трудные дороги и трудные судьбы.

Песню «Мы учим летать самолеты» можно было бы назвать лирическим рассказом, спокойным и повествовательным. Краткое, энергичное танцевально-маршевое вступление к нему в одноименном мажоре, «всплывая» в фортепианных отыгрышах, создает своеобразный второй план — ликующий, плакатно-торжественный, символизирующий, быть может, повседневный героизм романтической профессии.

А сам рассказчик прост, внешне кажется — даже чуточку простоват, порой застенчив. Но главное — умен, интеллигентен. И бесконечно нежен к вверенным ему могучим машинам. Сколько ласки, заботы и вместе с тем гордости в одних лишь словах: «Мы учим летать самолеты, мы учим их страх побеждать»! Великолепный поэтический образ, созданный Н. Добронравовым, заставляет вспомнить извечно «родственное» отношение солдата к своему оружию. Сходные образы встречались и ранее в советской песне («Два максима» С. Каца, «Тачанка» К. Листова). Но наиболее глубокие образные связи между миром людей и миром вещей установились именно теперь. Техника прочно вошла в наш быт; мы одухотворяем ее так же, как древние, должно быть, одухотворяли домашних животных, приручая их. Мы склонны наделять своих механических помощников и характером, и привычками. А заглянем в любой сборник научно-фантастических рассказов — как удивительно похожи авторы в характеристике «взаимной любви» людей будущего и их всемогущих машин! А посмотрим, например, сам по себе не такой уж яркий кинофильм «Зеленый огонек»: помните, как там дышит и разговаривает «Москвич»? Вот и самолеты у Пахмутовой совсем живые; они еще боятся воздуха и полета, их еще надо приручать — «такая у нас работа»…

Это сочетание горделиво-приподнятого тона вступления и «неособенности» основного материала (квадратность строения, простые интонационные ходы, элементарные гармонические последония) способствует ощущению широты образного содержания песни — произведения малой формы, но большого художественного значения. И как знать — продолжая в чем-то устоявшиеся традиции, не кладет ли оно начало новым, которые подхватит будущее? Я имею в виду прежде всего некоторые черты гражданской монументальности, присущие этому явно лирическому сочинению. В результате ярко вырисовываются две взаимодополняющие стороны единого, внутренне богатого образа.

Прислушайтесь к этой мелодии, «барды» и «менестрели» новейшего времени, любители «простинки»! Вникните в нее, рыцари туристской гитары, «короли и королевы» современных студенческих песенных турниров! Вот и здесь же незамысловатые попевки, чуть «смазанные» (небрежные) окончания фраз, типичнейшая поэтическая метрика («скорей романтики, чем математики»). Но какая вместе с тем сила интеллектуального чувства угадывается в этих повелителях неба, не сегодня — завтра полетящих на другие планеты! Нет, сложная, очень сложная вещь — простота песни…

Другой номер цикла — «Обнимая небо» — иного характера. Его герой явно моложе, непосредственнее. Свободно, безудержно, как бы непроизвольно льющееся слово, нескончаемое, кажется, интонационное разнообразие — в отличие от четкой повторности «Мы учим летать самолеты». Множество попевок, не повторяющих, за редкими исключениями, друг друга, прихотливо соединяются в цельную, гибкую мелодическую линию. Это приносит в музыку черты импровизации, и такая манера как нельзя лучше выражает состояние героя в момент его полного духовного слияния с окружающим миром.

А как ярок поэтический образ — руки, обнимающие целое небо! И в мелодической кульминации на нарастающем шквале аккомпанемента снова руки — стремительные, тоскующие по штурвалу, сами подобные крыльям. Вот этого, пожалуй, не припомнишь в антологии. Что ж, по времени и размах. Только теперь и могла появиться такая поэтическая идея, соединившая воедино энергию и лиризм. Особенно чувствуется это в великолепном исполнении Юрия Гуляева: неизъяснимой красотой и обаянием окрашивает он самую заветную мечту летчика — высота, высота!..

…Что еще сближает обе песни? То, что в конечном счете главный герой их — труд. Мощные машины, рассекающие бескрайние просторы пятого океана, — результат самоотверженной творческой деятельности советских людей. Невозможно переоценить значение этой темы в искусстве

наших дней. Но важно, очень важно и другое. То, что самый труд выступает здесь эмоцией, потребность же в нем — сильнейшим лирическим побуждением современного героя.

Наконец, третья песня, «Нежность», ярко контрастирует своей мягкой женственностью с мужественными образами своих предшественников. Глубина и строгость чувств, какая-то душевная чистота роднят ее со знаменитыми «Геологами». И однако, песня эта нарушает привычный строй пахмутовского творчества. Герои Пахмутовой почти всегда активно действуют, они именно «деятели», преобразователи земли. Эта «материалистическая», что ли, сторона очень важна для композитора. В «Нежности» же перед нами какой-то знакомо-незнакомый образ. Героиня любит, ждет, тревожится за любимого. И все. Внимание сосредоточено на одной эмоциональной сфере, богатой тонкими, порой утонченными нюансами. Так бывает, когда на сцене ярким лучом выхватывается одна фигура, а остальное погружается в темноту. Этот поворот темы воплощен и в новом для композитора жанре. Действительно, песня-ноктюрн не встречалась ранее у Пахмутовой. Потому-то «Нежность» и звучит так свежо, так необычно. И от чарующего вступления, мягких восходящих мелодических волн до заключительных «тающих» неакцентных звуков пленяет сдержанным благородством, вкусом, чистотой и изяществом линий. Послушаешь «Нежность» и многое вспомнится. От классической лирики глинкинской поры до неизбывной ласки песни «Услышь меня, хорошая» В. Соловьева-Седого. А едва ли не раньше всего — далекая Ярославна на крепостной стене. Пусть эта ассоциация субъективна — она возможна. Стоит предположить, что «Нежность», как и весь цикл, — современное прочтение древней двуединой темы подвига и ожидания.

Впрочем, почему, собственно, цикл? Ведь все перечисленные песни не раз исполнялись порознь, и ни одна не производила впечатления чего-то недосказанного, недопетого. Напротив, это вполне законченные произведения. Казалось бы, «Нежность» — не столько цикл, сколько род сюиты, где части легко и естественно сливаются в одно целое и столь же легко распадаются на отдельные звенья.

И все-таки «Нежность» — настоящий песенный цикл, где дана развивающаяся жизнь образа. Сначала мы «разговорились» с летчиками гдето под крылом самолета и услышали их безыскусный рассказ о своей нелегкой и опасной работе. Потом мы «увидели» их, взмывших в небо. А под конец мы с земли, со стороны следим за стремительным полетом героев, следим вместе с любящей женщиной, гордимся ими, ожидаем возвращения¹. Это уже драматургия, притом драматугия кинематографического типа, пусть и в миниатюре. Подобная «смена кадров» несомненно способствует художественному обогащению песенного жанра, что сейчас крайне необходимо.

Единство цикла обеспечивается, конечно, тематически-стилевыми средствами. В мелодии обозначен путь от преимущественно квартовых скачков и разложенных аккордов («Мы учим летать самолеты») к плавному поступенно-[вращательному?] движению («Нежность»), в сопровождении — от четкого, мерного аккомпанемента к сплошному «цепному» дыханию триолей. Соседствуют здесь и определенные «жанровые соединения»: первая и вторая песни связаны жанровым признаком маршеобразности, в то же время вторую и третью объединяет раскрепощенность лирики.

Кроме того, «Мы учим летать самолеты» и «Нежность», хоть они в известном смысле и [антиподы?] (впрочем, это тоже род связи), но также имеют непосредственные точки соприкосновения: лирическая мелодия строится по тому же принципу интонационной повторности, что и маршевая, в триольное сопровождение последней в конце концов проникает пунктирный ритм вступительных аккордов первой — крепко спаянная интонационная «арка»...

В заключение хочется вернуться к яркой характеристичности пахмутовских песен. Было время, когда весь мир изумлял самый факт рождения мощной советской авиации, запечатленный в знаменитом марше Ю. Хайта. Характерно, что марш возродился в дни, когда наш советский человек стал пионером космоса. В этой и подобным мелодиях новая тема получила обобщенное выражение, без особой индивидуализации образа. У Пахмутовой же важен и дорог каждый из них, из этих летчиков, о которых она пишет. Мы можем представить себе ее героев — их походку, улыбки, а за внешним обликом — душевную [мудрость?] и мужество, и величие дел эпохи.

Вот почему в конечном счете становится спорным, что песни Пахмутовой посвящены не только представителям той или иной профессии, но и всем нам, ее многочисленным слушателям, они поют славу всему великому народу. Да, пристальное внимание к человеческой личности, то, что мы называем высоким словом «гуманизм», характеризует творчество «впередсмотрящей» советской песни...

_________

¹Песня — жанр быстрый, крылатый, и, пока печаталась эта статья, Пахмутова дописала цикл, сочинив последний, заключительный номер. Веселый, жизнерадостный, откровенно эстрадный. Кажется, все трудности позади, и молодые летчики задорно поют о «небе голубом — добром и злом. Может быть, это и есть возвращение?

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание