Выпуск № 2 (339) | 1967 - страница 11

Г. Литинский и Б. Шехтер, З. Левина и А. Колосов, В. Фере и А. Хачатурян, Н. Чаплыган и Л. Степанов, С. Ряузов и Н. Иванов-Радкевич, В. Гайгерова и В. Кочетов, З. Компанеец и Е. Месснер, В. Тарнопольский и Ф. Климентов, Г. Брук и Ю. Богословский, а также таких музыковедов, как Д. Житомирский, Н. Выгодский, В. Ферман, П. Рыбакова. Но факт оставался фактом: на редкость пестрая по составу группа молодежи сплотилась в одном творческом коллективе. Впрочем, с нами солидаризировалась не только молодежь. Непременным участником всех наиболее важных начинаний ПРОКОЛЛа была проректор консерватории профессор Н. Брюсова, а почетным патроном — профессор Р. Глиэр.

Для всего этого нужен был знающий, сильный духом, талантливый организатор студенческой молодежи. Им и явился Давиденко. Трудно сказать, что больше к нему располагало: его удивительная простота, иными принимавшаяся за простоватость, знание жизни, прямота и страстность суждений, солидная эрудированность в вопросах теории и практики дела, предельная искренность и глубокая идейная убежденность беспартийного большевика? По-видимому, все вместе взятое.

Александр Давиденко умел руководить людьми. И прежде всего идейно. Он требовал от всех нас ясного ответа на главный вопрос — где, для кого, для чего мы живем и пишем свою музыку?

Враг всякого упрощенчества и ремесленничества, Давиденко яростно воевал и против утонченного, рафинированного, оторванного от жизни безыдейного техницизма. Он был поборником вдохновенного мастерства, новаторства. И в то же время ратовал за продолжение и развитие тенденций народности в искусстве. Он видел правильный путь в сочетании современности музыкального языка с социалистической сущностью создаваемых произведений. И это вовсе не было лишь декларативным заявлением, это подтверждалось творческой практикой руководимой им молодежи.

Писал я в ту пору немало, особенно для хора. Однако по застенчивости на совещаниях коллектива показывал далеко не все написанное. Впрочем, этот невольный пробел с успехом восполнялся личной помощью Александра Александровича, в которой он мне никогда не отказывал. Я хорошо помню большой, облицованный белым кафелем дом по адресу Арбат, 51 и квартиру № 20, где на шестом этаже, в маленькой, скромно обставленной комнате, я часто сиживал за роялем с Александром Александровичем, называя его, как и все, просто Шурой. Хорошо помню, хоть с той поры минуло сорок лет, его жену Елену Васильевну, тоже запросто называемую всеми нами Лелей, их тоненькую, светловолосую дочку Майку.

Во время таких встреч при обсуждении музыки Шура редко касался вопросов технологии хорового письма, владея им в совершенстве. Главный упор он почти всегда делал на вопросах идейной направленности произведения, современности его музыкального языка, особенно в области гармонии. Помнится, он много помог мне при создании партитур большого хора с оркестром «Мавлина», хора без сопровождения «Красногвардейская», в отделке клавиров таких песен, как «Ах вы, косы, косы русые», «Песня о Жлобе», «Марш краснофлотцев», «Боевая песня танкистов».

Было и еще что-то существенное, что духовно роднило меня с этим человеком. По всей видимости, это была общность взглядов на жизненные явления, в какой-то мере обусловленная схожестью наших судеб.

*

Я пришел в консерваторию (так же, как и сам Давиденко) прямо из рядов Красной Армии. За неимением другого костюма мне долгое время пришлось ходить в военной кавалерийской форме и солдатских сапогах, что кое-кого шокировало даже у нас в ПРОКОЛЛе. Припоминаю такой случай.

Как-то в 1928 году группа проколловцев решила сфотографироваться в художественном ателье Н. Наппельбаума (проезд Художественного театра). Все расположились перед фотообъективом, а мне с Ряузовым как-то не нашлось места. Пришлось сесть на подушки впереди всех.

Едва мы уселись, как сзади раздался чей-то гневный окрик: «Уберите с фото солдатские сапоги, они тут неуместны». Растерявшись, я хотел вовсе уйти, но услыхал спокойный, уверенный голос Давиденко: «Именно здесь, на этом снимке, и именно впереди уместны солдатские сапоги», — сказал он. В этих словах, по крайней мере лично для меня, сказался весь Давиденко.

Мне, как и другим, очень импонировало особое благоговейное отношение Давиденко к народной песне. Все его творчество своими корнями глубоко уходило в русский народный мелос и потому было близким и понятным каждому человеку. Эту свою идейно-творческую позицию он яростно и небезуспешно защищал в многочисленных спорах, диспутах. Всем памятны блестящие опыты А. Давиденко, разучивавшего песни с массовыми хорами. Отличнейших результатов добился он,

например, на Московском электроламповом заводе. В начале 30-х годов весь завод, шагая в ногу на первомайской демонстрации, мощно и громогласно пел «Конную Буденного», «Первую конную», «Винтовочку», «Нас побить, побить хотели» и другие массовые песни. И пели рабочие так красиво и слаженно, что дух захватывало.

Кстати сказать, понятие о том, что такое массовое пение и массовая песня, в ту пору было несколько иным, чем сейчас. Массовым называлось только многоголосное пение. Соответственно, композитор уже при создании мелодии рассчитывал на ее многоголосное звучание, в которой всем голосам было что делать. Таковы почти все песни А. Давиденко.

Разумеется, сочинялись в ту пору и унисонные вокальные произведения эстрадного плана, но никто их не причислял к массовым. Впоследствии же произошла какая-то подмена понятий. Массовой стали называть всякую песню, независимо от вида вокальной партитуры и от характера исполнения.

Плачевное состояние дел с музыкальным воспитанием в общеобразовательной школе привело к утрате хороших традиций, которые воспитывали в народе такие люди, как Давиденко. Сейчас массового народного пения на демонстрациях не услышишь, а наличие в руках у многих демонстрантов транзисторных приемников избавило их от самой потребности петь. Вряд ли такое положение вещей можно оценивать оптимистически.

*

К моменту окончания консерватории перед всеми нами встал один и тот же вопрос: куда пойти, к кому примкнуть, где и с кем работать? Вопрос казался вполне закономерным, ибо так уж все мы были воспитаны, что не могли представить себя вне какой-то организации. И в этом была заслуга все того же Александра Давиденко. Не скажу, чтобы в выборе дальнейшего пути мы были абсолютно свободными. За нами особенно внимательно «присматривали» две организации: РАПМ и ОРКИМД.

Не знаю, что больше привлекло нас в РАПМе. Лично мне импонировала последовательная, упорная, я бы сказал, фанатичная борьба рапмовцев против цыганщины и идеологического наследия нэпа. При всех пороках РАПМа эта организация имела четкую боевую платформу борьбы за новую идеологию в области культуры и искусства. ОРКИМД же отталкивал примитивизмом своей творческой продукции и расплывчатостью идеологической платформы. Короче говоря, к началу 30-х годов вся ведущая группа ПРОКОЛЛа оказалась в рядах РАПМа, что, очевидно, и ускорило самоликвидацию ОРКИМДа.

В РАПМе для нас началась какая-то новая жизнь, по-своему, как у большинства молодых, чем-то плодотворная, но далеко не столь интенсивная, как это было в ПРОКОЛЛе. Мы реже собирались и порой чувствовали себя как под чужой крышей.

Необходимость коренных перемен в области литературы, музыки и живописи тогда ощущалась решительно всеми. Однако никто из нас не ожидал столь крутого психологического перелома, который последовал вслед за Постановлением ЦК партии (от 23 апреля 1932 года). Привыкнув постоянно ощущать себя в коллективе, мы почувствовали себя одинокими. Союза композиторов еще не существовало, подготовка в созданию его шла очень вяло. Конечно, все продолжали сочинять музыку, жили ожиданием каких-то перемен к лучшему. И в этом тревожном ожидании, в томительном состоянии неопределенности мы были потрясены неожиданной вестью об огромном несчастье. Внезапно огромная беда пришла к нам — молодым композиторам: в caмом расцвете творческих сил умер Александр Александрович Давиденко. Я узнал об этом случайно придя в Музгиз и прочитав на стене траурное извещение.

Сперва я, как и многие другие, просто не поверил в случившееся, позже пришлось поверить, а утром третьего мая явиться в Малый зал консерватории на похороны. Не стану описывать гражданскую панихиду. Было очень тяжело и все шло в какой-то мере обычно. Весьма необычным оказался последний путь этого замечательного, всеми любимого человека. Когда гроб с телом покойного вынесли во двор консерватории и установили на катафалк, запряженный парой лошадей, выяснилось, что по каким-то причинам духовой оркестр, приглашенный сопровождать процессию, не явился. После минутной растерянности все пришедшие на похороны (а среди них было много студентов консерватории и просто учеников хоровой самодеятельности) построились в большую колонну в несколько сот человек. Процессия медленно тронулась по улице Герцена.

Сперва все шли молча. Колонна поравнялась с университетом, когда чей-то голос идущих впереди (кажется Александра Окаемова) неожиданно звонко затянул:

Лишь край небес подернется
Каленой каймой…»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Содержание