Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 35

двигнуть новый мир, мир звуков. Иные «собратья» могли сколько угодно обзывать его «крысоловом», способным заставить полюбить даже фальшивые ноты, — все равно в финале «Концерта концертов» становилось очевидным, что перед нами разражается стихийное явление природы, из-под власти которого никому не дано ускользнуть.

Правда, он принадлежал к школе кудесника Франца Листа. Но ведь не он один! Как бы то ни было, я целые недели был одержим воспоминанием об этом зрелище. Куда бы я ни шел, где бы я ни находился, у меня перед глазами стоял образ этого чародея за работой, этой необычайной фигуры с львиным черепом, выпуклость которого, казалось, не имела конца, а тяжесть едва не раздавливала до смешного маленькое тело. Но я восхищался не только мощью артиста. Мое изумление достигло апогея, когда, после ряда пьес, исполненных сверх программы, лев вобрал свои когти и воссоздал, как по волшебству, один из ноктюрнов Шопена. Охваченные всеобщим трансом, мы уже двигались вперед между креслами богачей, пока последняя волна исступления не взнесла нас внезапно на эстраду.

Как я уже сказал, лев вобрал свои когти и принялся ласкать бархатными лапками черное чудовище, столь нежно любимое, с которым он так жестоко обходился весь вечер и шерстка которого теперь словно лоснилась от удовольствия. Мне показалось даже, что я увидел брызнувшие из нее зеленые искры, когда колдун в момент истаивания ферматы сфилировал звук так, что получилась полная иллюзия вибрации человеческого голоса. Я почти боялся услышать вновь это странное место — настолько я был убежден в неповторимости, единичности пережитого мига. Но вот мастер пришел опять к этому тающему ля диезу; и снова рука его, подобно руке господней на водах в день творения, легла на черную клавишу, заблиставшую столь таинственным светом.

Решительно, этот человек не повторялся. Ибо на сей раз этот звук, который, едва взятый, уже обречен на сладкую смерть и, испуская дух, гасит вместе с тем и тысячу отголосков, не показался мне больше изданным человеческим голосом. Теперь это была как бы обольстительная жалоба ореад или сирен, зовы которых смущают сон людей, в призрачные ночи притягиваемых этим пением и растворяющихся в нем, чтобы умереть вместе с ним...

Отец мой не мог больше оставаться на эстраде. Он увлек меня в тесную артистическую, где собалась уже небольшая компания наипреданнейших поклонников великого человека, на все лады возносящих ему хвалу; некоторые из них, при каждом его появлении между двумя бисами, с ревом набрасывались на него, целуя ему руки, кое-кто из особенно чувствительных даже падал на колени, как перед Святыми дарами. В этом многоголосном хоре беспрестанно возвращалась одна и та же господствующая тема, превозносящая нынешний вечер как один из тех, которые войдут в музыкальные анналы Берлина, ибо сегодня берлинская публика вновь, после нескольких лет молчания, услышала Эжена д’Альбера, вливающего новую жизнь в два концерта Бетховена — соль-мажорный и ми бемоль-мажорный, и в ми бемоль-мажорный концерт Листа.

После того как «филармонисты» почтили мастера последней фанфарой и коротконогий Геркулес, выполнив свои семь подвигов, просунул свой огромный череп через узкую дверь артистической, я в первый раз услышал его голос. И мне показалось, что у господа бога, после того как он осыпал этого человека столькими милостями, не осталось больше материала, чтобы дать ему вдобавок привлекательный голос; ибо я в жизни не слыхал подобных звучностей. Но этот человек был волшебник и как таковой принадлежал к другой породе. Спустя несколько мгновений я уже привык к этому карканью, напоминавшему крикливые возгласы павлина. Когда волшебник протянул мне руку (не показавшуюся мне ни такой красивей, ни столь разработанной, как рука моего отца), он мог прочесть в моих глазах, что зажег во мне огонь, который никогда уже не погаснет...

...В «Высшей музыкальной школе» всегда говорили, что Бетховена нужно играть классично... Но что понимали под «классичным» в 1910 году? И что понимали под «классичным» в 1805 году? Может ли быть «классично» исполнена «Аппассионата»? Не слышал ли наивный юноша, как его профессор ¹интерпретировал эту сонату, сочетая техническую законченность с чрезвычайно тщательной точностью исполнения? Но не явился ли другой, сыгравший эту не имеющую себе равных сонату Бетховена так, словно все до него были глухи к этому произведению? Да, он играл piano там, где Бетховен предписал forte, и еще чаще совершал обратную ошибку. Но как разыскать среди этих убогих знаков, именуемых нотами, те, которые могли бы наилучшим образом передать настороженность дремлющего сфинкса, сдержанное напряжение, предшествующее первому и грубому взрыву страсти? В действительности Эжен д’Альбер не пользовался никаким секретным кодом для расшифров-

_________

¹ Генрих Барт (1847—1922) — учитель В. Кемпфа, Г. Нейгауза и других.

ки тех иероглифов новейших времен, какими являются ноты, ибо он сам был творческой натурой; он довольствовался тем, чтобы ясно видеть вещи или, лучше сказать, чтобы ясно их слышать. Он, конечно, не был композитором первого ранга (кто бы решился это утверждать?), но обладал достаточными творчески-композиторскими способностями для того, чтобы извлечь из оригинального творения необыкновенную квинтэссенцию, в лучах которой расцветало, непрерывно светясь, вторичное творчество исполнителя. Большая же мера творческого гения чрезмерно отяготила и навсегда убила бы в нем дар вторичного творчества. Дар этот не сводился к одной только из ряда вон выходящей технике, способной мгновенно превратить руку, выкованную из железа, в нежнейшую из рук, — он порождал чудо творческого созидания. Можно ли было научиться этому в консерватории? Нет, конечно, нет.

Наивный юноша разражался хохотом, представляя себе Бетховена во главе какой-нибудь консерватории. Профессор Бетховен! ...Нет, поблагодарим со всей искренностью наших учителей за то, что они научили нас тому, что сами унаследовали от своих предшественников, — честному и добропорядочному ремеслу. То, чему не научаются, чему нельзя обучить, приходит затем... или никогда...

...Я вспоминаю, что работал тогда над сонатой, тему которой я не забыл — в ее сочинении наверняка сотрудничал дрозд... Именно эта соната доставила мне счастливый повод для знакомства с другим князем клавиатуры, человеком, которого можно было бы назвать ожившим Леонардо — с Ферруччо Бузони.

Конечно, в колчане д’Альбера была не одна стрела: свою страсть к драматическому этот великий волшебник фортепиано утолял и в области оперы. Но сопоставляя его с фигурой италонемца Бузони, соизмеряя общую ценность того и другого, я склоняю чашу весов в поле Бузони, артиста, стоящего совершенно вне сравнения. Д’Альбер за фортепиано производил впечатление стихийной силы, обрушивавшейся, как молния, сопровождаемая чудовищным ударом грома, на головы онемевших от удивления слушателей. Совсем иным был Бузони. Он тогда был кудесником фортепиано. Но он не довольствовался тем, что благодаря своему несравненному уху, феноменальной непогрешимости техники и громадным знаниям накладывал свою печать на исполняемые произведения. И как пианиста, и как композитора его более всего манили [неразборчиво] нехоженые тропы, их предполагаемое сущеcтвование настолько его влекло, что, поддавшись своей ностальгии, он отправился на поиски новых земель. В то время как д’Альберу, истинному сыну природы, были неведомы какие бы то ни было проблемы, у того, другого гениального «переводчика» шедевров (переводчика, к слову сказать, на весьма подчас трудный язык) с первых же тактов вы чувствовали себя перенесенным в мир идей высокодуховного происхождения. Понятно поэтому, что поверхностно воспринимащая — самая многочисленная, без сомненения, часть публики восторгалась лишь абсолютным совершенством техники мастера. Там же, где эта техника не проявлялась, артист царил в великолепном одиночестве, окутанный чистым, прозрачным воздухом, подобный далекому богу, на которого не могут оказать никакого дейcтвия, томления, желания и страдания людей.

Больше артист — в самом истинном смысле слова, — чем все прочие артисты его времени, не случайно взялся на свой лад за проблему Фауста. Не производил ли он сам иногда впечатления некоего Фауста, перенесенного с помощью магической формулы из своего рабочего кабинета на эстраду, и притом Фауста не стареющего, а во всем великолепии своей мужественной красоты? Ибо со времен Листа — самой великой вершины — кто еще мог сравниться за фортепиано с этим артистом? Его лицо, его восхитительный профиль несли на себе печать необычайного. Поистине сочетание Италия — Герма-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание