Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 35

1двигнуть новый мир, мир звуков. Иные «собратья» могли сколько угодно обзывать его «кры| СОЛО вом», способным заставить полюбить даже фальшивые ноты, — все равно в финале «Кон1 церта концертов» становилось очевидным, что перед нами разражается стихийное явление приi роды> из-под власти которого никому не дано

ускользнуть. с Правда, он принадлежал к школе кудесника

; Франца Листа. Но ведь не он один! Как бы то Е ни было, я целые недели был одержим воспомиЕ нанием об этом зрелище. Куда бы я ни шел, г где бы я ни находился, у меня перед глазами 1 стоял образ этого чародея за работой, этой нео3 бычайной фигуры с львиным черепом, выпуклость Е которого, казалось, не имела конца, а тяжесть ! едва не раздавливала до смешного маленькое 1 тело. Но я восхищался не только мощью арти; ста. Мое изумление достигло апогея, когда, пос■ ле ряда пьес, исполненных сверх программы, лев вобрал свои когти и воссоздал, как по волшеб1 ству, один из ноктюрнов Шопена. Охваченные с всеобщим трансом, мы уже двигались вперед ! между креслами богачей, пока последняя волна \ исступления не взнесла нас внезапно на эстраду. Как я уже сказал, лев вобрал свои когти и принялся ласкать бархатными лапками черное чудовище, столь нежно любимое, с которым он 1 так жестоко обходился весь вечер и шерстка ко1 торого теперь словно лоснилась от удовольствия. Мне показалось даже, что я увидел брызнувшие из нее зеленые искры, когда колдун в момент истаивания ферматы сфилировал звук так, что получилась полная иллюзия вибрации чело, веческого голоса. Я почти боялся услышать вновь это странное место — настолько я был убежден , в неповторимости, единичности пережитого мига. Но вот мастер пришел опять к этому тающему ■ ля диезу; и снова рука его, подобно руке господней на водах в день творения, легла на чер

] иую клавишу, заблиставшую столь таинственным и светом.

s Решительно, этот человек не повторялся. Ибо р: на сей раз этот звук, который, едва взятый, уже г: обречен на сладкую смерть и, испуская дух, гак сит вместе с тем и тысячу отголосков, не покаi зался мне больше изданным человеческим голо» сом. Теперь это была как бы обольстительная : жалоба ореад или сирен, зовы которых смущают о сон людей, в призрачные ночи притягиваемых

И этим пением и растворяющихся в нем, чтобы умереть вместе с ним...

я Отец мой не мог больше оставаться на эстраде. № Он увлек меня в тесную артистическую, где собj Р алась Уже небольшая компания наипреданней,|. ших поклонников великого человека, на все лады ш возносящих ему хвалу; некоторые из них, при

каждом его появлении между двумя бисами, с ревом набрасывались на него, целуя ему руки, кое-кто из особенно чувствительных даже падал на колени, как перед Святыми дарами. В этом многоголосном хоре беспрестанно возвращалась одна и та же господствующая тема, превозносящая нынешний вечер как один из тех, которые войдут в музыкальные анналы Берлина, ибо сегодня берлинская публика вновь, после нескольких лет молчания, услышала Эжена д’Альбера, вливающего новую жизнь в два концерта Бетховена — соль-мажорный и ми бемоль-мажорный, и в мн бемоль-мажорный концерт Листа. После того как «филармонисты» почтили мастера последней фанфарой и коротконогий Геркулес, выполнив свои семь подвигов, просунул свой огромный череп через узкую дверь артистической, я в первый раз услышал его голос. И мне показалось, что у господа бога, после того как он осыпал этого человека столькими милостями, не осталось больше материала, чтобы дать ему вдобавок привлекательный голос; ибо я в жизни не слыхал подобных звучностей. Но этот человек был волшебник и как таковой принадлежал к другой породе. Спустя несколько мгновений я уже привык к этому карканью, напоминавшему крикливые возгласы павлина. Когда волшебник протянул мне руку (не показавшуюся мне ни такой красивей, ни столь разработанной, как рука моего отца), он мог прочесть в моих глазах, что зажег во мне огонь, который никогда уже не погаснет...

...В «Высшей музыкальной школе» всегда говорили, что Бетховена нужно играть к л а с с и чн о... Но что понимали под «классичным» в 19 10 году? И что понимали под «классичным» в 1 8 0 5 году? Может ли быть «классично» исполнена «Аппассионата»? Не слышал ли наивный юноша, как его профессор 1 интерпретировал эту сонату, сочетая техническую законченность с чрезвычайно тщательной точностью исполнения? Но не явился ли другой, сыгравший эту не имеющую себе равных сонату Бетховена так, словно все до него были глухи к этому произведению? Да, он играл piano там, где Бетховен предписал forte, и еще чаще совершал обратную ошибку. Но как разыскать среди этих убогих знаков, именуемых нотами, те, которые могли бы наилучшим образом передать настороженность дремлющего сфинкса, сдержанное напряжение, предшествующее первому и грубому взрыву страсти? В действительности Эжен д’Альбер не пользовался никаким секретным кодом для расшифров

1 Генрих Барт (1847—1922) — учитель В. Кемп

фа, Г. Нейгауза и других.

ки тех иероглифов новейших времен, какими являются ноты, ибо он сам был творческой натурой; он довольствовался тем, чтобы ясно видеть вещи или, лучше сказать, чтобы ясно их слышать. Он, конечно, не был композитором первого ранга (кто бы решился это утверждать?), но обладал достаточными творчески-композиторскими способностями для того, чтобы извлечь из оригинального творения необыкновенную квинтэссенцию, в лучах которой расцветало, непрерывно светясь, вторичное творчество исполнителя. Большая же мера творческого гения чрезмерно отяготила и навсегда убила бы в нем дар вторичного творчества. Дар этот не сводился к одной только из ряда вон выходящей технике, способной мгновенно превратить руку, выкованную из железа, в нежнейшую из рук, — он порождал чудо творческого созидания. Можно ли было научиться этому в консерватории? Нет, конечно, нет. Наивный юноша разражался хохотом, представляя себе Бетховена во главе какой-нибудь консерватории. Профессор Бетховен! ...Нет, поблагодарим со всей искренностью наших учителей за то, что они научили нас тому, что сами унаследовали от своих предшественников, — честному и добропорядочному ремеслу. То, чему не научаются, чему нельзя обучить, приходит затем... или никогда...

...Я вспоминаю, что работал тогда над $ той, тему которой я не забыл — в ее сочинен наверняка сотрудничал дрозд... Именно эта i ната доставила мне счастливый повод для j комства с другим князем клавиатуры, че« ком, которого можно было бы назвать ожив® Леонардо — с Ферруччо Бузони.

Конечно, в колчане д’Альбера была не о; стрела: свою страсть к драматическому этот: ликий волшебник фортепиано утолял и в й сти оперы. Но сопоставляя его с фигурой г лонемца Бузони, соизмеряя общую цени того и другого, я склоняю чашу весов в пи Бузони, артиста, стоящего совершенно вне ср нения. Д’Альбер за фортепиано производил г чатление стихийной силы, обрушивавшейся, > молния, сопровождаемая чудовищным уда; грома, на головы онемевших от удивления с шателей. Совсем иным был Бузони. Он к был кудесником фортепиано. Но он не дово.т ровался тем, что благодаря своему несравнеЕ му уху, феноменальной непогрешимости тещ и громадным знаниям накладывал свою net на исполняемые произведения. И как пиамс и как композитора его более всего манили . нехоженые тропы, их предполагаемое сущее вание настолько его влекло, что, поддавшись; ей ностальгии, он отправился на поиски нк земель. В то время как д’Альберу, истине сыну природы, были неведомы какие бы то было проблемы, у того, другого гениального; реводчика» шедевров (переводчика, к слову; зать, на весьма подчас трудный язык) с пер; же тактов вы чувствовали себя перенесении мир идей высбкодуховного происхождения. I нятно поэтому, что поверхностно восприми: щая — самая многочисленная, без сомненм часть публики восторгалась лишь абсолют:

совершенством техники мастера. Там же, где; 8 техника не проявлялась, артист царил в к колепном одиночестве, окутанный чистым, г

зрачным воздухом, подобный далекому богу,

которого не могут оказать никакого дейа томления, желания и страдания людей. н Больше артист — в самом истинном сын С( слова, — чем все прочие артисты его времени 0 не случайно взялся на свой лад за проб.: и Фауста. Не производил ли он сам иногда : чатления некоего Фауста, перенесенного с д мощью магической формулы из своего работ т , кабинета на эстраду, и притом Фауста не : ги реющего, а во всем великолепии своей мум xi венной красоты? Ибо со времен Листа — » н; великой вершины — кто еще мог сравнитьа Н фортепиано с этим артистом? Его лицо, его * _ хитительный профиль несли на себе печать f ^ бычайного. Поистине сочетание Италия — Гер

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание