Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 40

А. В. Луначарский в молодости

Не помню, что он играл, но сразу же стало ясно, что мальчик одарен яркими пианистическими способностями. К тому же он бойко читает с листа и мило импровизирует. Не нарушая серьезного тона работодателя, предлагаю прийти ко мне вместе с матерью. Явились. Оказалось, что юный артист первоначально направился в наробраз по собственному почину, без ее ведома.

Он оказался не только талантливым, но и трудолюбивым, и честолюбивым. Он занимался так успешно, что весною уже выступил с клавирабендом: играл Первый концерт Бетховена, «Утешение» Листа, «Охоту» Паганини — Листа, несколько этюдов и ноктюрн Шопена...

Разговор о вундеркиндах увлек моего собеседника, который, подобно многим выдающимся Революционерам, очень любил детей. Во мне же он стимулировал мысли, давно бродившие в душе.

Думал я о временах Возрождения, когда талантливые молодые художники стекались с разных краев к признанным мастерам. Жили они вместе с учителем, становились как бы членами его семьи: мастер не только обучал, но и воспитывал их. Постоянно общаясь с учениками, он руководил режимом дня, выработкой техники, контролировал самый процесс художественного труда. Ему открывались, причины удач и затруднений учеников. Им — подсказывались лучшие решения. Ведь умение работать — лучше сказать, искусство работать — едва ли не самое ценное, чему педагог может научить ученика. Не возродить ли нам эти традиции в нашей молодой социалистической стране? Сейчас, как никогда, нужно передавать молодежи основы определенного мировоззрения, знания, методы и технические навыки...

Вначале Луначарский слушал меня, как мне казалось, со скрытой усмешкой: расфантазировался музыкант! Да и самому мне мои фантазии казались несбыточными, наивными. И я не сразу заметил, что Анатолий Васильевич начал серьезно вникать в мои мысли, подсказывать, уточнять, углублять их. Идея пришлась ему по духу. В ней отразилась романтика двух великих переломных эпох, Возрождения и социалистической. И я, почти не веря ушам своим, услышал:

— Да, вы правы! Новое поколение должно сказать свое новое слово в искусстве. Для этого оно должно пройти хорошую школу, перенять все лучшее от лучших учителей. Конечно, нужны для этого особые условия. Для Вашей затеи время подходящее. Займите один из пустующих особняков. На Арбате их много. Организуйте такую школу. Я буду помогать Вам.

Неправдоподобно быстрое свершение дерзостной мечты! Я растерялся. Когда журавль, за которым я мысленно охотился, вдруг опустился в мои руки, оказалось, что они не готовы к тому, чтобы схватить его. Не обдумал я ни того, сколько детей смогу обслужить, ни того, по каким признакам, кроме талантливости, следует отбирать их; неясно было, организовывать ли школу только фортепианную или расширить круг специальностей. Если принять последнее, то тем самым нарушится единство художественного руководства, — надо будет привлечь педагогов, думающих по-моему или сходно со мной. Где их взять? Словом, вспыхнуло множество вопросов, на которые я не знал ответа. Я витал в облаках. И все же после этой беседы потянуло меня на Арбат, в его «кулинарные» переулки, где должен быть «мой» особняк.

Конечно, нельзя сказать, что идея моя была совсем нова. Вспомним пансионат москвича Н. Зверева, который воспитал А. Зилоти, С. Рахманинова, А. Скрябина, К. Игумнова, Е. Бекман-Щербину и ряд других видных музыкантов. Некоторые из них жили у него на квартире. И даже летом он не расставался со своими воспитанниками — забирал их с собой на Кавказ, в Крым. В Петербурге замечательный педагог А. Есипова охотно принимала в свой класс «вундеркиндов» и с некоторыми делилась своим жилищем. Но и Зверев и Есипова — исключение. Вряд ли их опыт повлиял на меня. Несомненно иное: революция заставила пересмотреть многое и, в частности, задуматься над методами воспитания поколения, которому предстояло жить при новом строе.

Однако время осуществления идеи, о которой мы беседовали с Луначарским, пришло позднее, и воплотилась она не в тех формах, что рисовались мне.

В тридцатых годах при Ленинградской, Московской и Одесской консерваториях самотеком возникли «группы особо одаренных детей». В Ленинграде зачинателями этого дела были ученица Есиповой профессор О. Калантарова, Л. Линде, А. Штример (воспитавший выдающегося виолончелиста Д. Шафрана), И. Налбандян и пишущий эти строки. Из московских музыкантов надо назвать в первую очередь А. Гольденвейзера и А. Ямпольского; из одесских — замечательного педагога-самородка П. Столярского, учителя Давида Ойстраха, Натана Мильштейна и других изумительных скрипачей; Б. Рейнгбальд, учительницу Э. Гилельса.

Правительство щедро поддерживало одаренных детей, выплачивая на их жизнь и воспитание нешуточную стипендию — до трехсот рублей в месяц.

Блестящие результаты этого опыта сказались быстро. Успехи начинающих музыкантов оказались такими разительными, что скоро их стали выпускать в открытых, даже особо торжественных концертах.

В 1933 году в Ленинграде, по постановлению президиума Ленсовета был проведен «конкурс юных художественных дарований им. XVI-летия Октября и XV-летия комсомола». Цель его была определена так: а) выявить одаренных детей в области искусства, чтобы обеспечить максимально благоприятные условия для их дальнейшего развития; б) мобилизовать внимание широких масс к вопросам художественного образования и воспитания; в) демонстрировать перед рабочей общественностью Ленинграда наши достижения в эстетической подготовке подрастающего поколения. Предполагалось отметить и лучших руководителей-педагогов.

Каких только музыкантов мы не наслушались! Играли и на скрипке, я на гармошке и на духовых инструментах, и на ксилофоне, играли на самодельных инструментах. Отрадно было, что среди пианистов выступило немало детей рабочих; «буржуазность» роялей уже тогда начала отходить в прошлое.

Резонанс конкурса был огромным. Число обнаруженных талантов росло «не по дням, а по часам». В группах «особо одаренных» стало тесно (замечу, что и само название было неудачным, претенциозным и вызывало справедливые нарекания). К тому же отрицательно сказывались пестрота возраста учащихся, отсутствие пионерской организации, связанное с этим развитие индивидуалистических тенденций, порождавшее самомнение и зазнайство. Назрела необходимость организации особых школ, где талантливые дети смогли бы получать специальное и общее образование. При ведущих консерваториях были созданы школы-десятилетки, которые сыграли выдающуюся роль в подготовке кадров высококвалифицированных специалистов, завоевавших признание на концертных эстрадах всего мира.

Мне довелось стать первым директором Ленинградской школы-десятилетки. С благодарностью вспоминаю своих сотрудников — великолепного помощника по учебной части — человека большой инициативы, талантливого организатора Софью Самойловну Ляховицкую, ныне широко известного методиста; заведующего «научными классами», опытнейшего педагога Николая Никаноровича Ефимова.

Программа общего образования строилась с акцентом на гуманитарных дисциплинах, причем мы ставили себе целью елико возможно сократить время на приготовление домашних заданий. Классы были немногочисленные, и преподаватель имел возможность уделить внимание не поровну каждому, а особенно тем, кому предмет давался с трудом. Таким образом высвобождалось время и внимание для музыкальных занятий. Они были для учащихся главным делом!

Однако число воспитанников неуклонно pосло. Это не только мешало применять намеченную методику, но и вело к снижению среднего уровня их одаренности. Отсюда и следствие: в десятилетку стали попадать дети, не обладавшие достаточно яркими способностями, чтобы продолжить образование в консерватории. Им приходилось думать о другом вузе.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

А. В. Луначарский в молодости

Содержание