Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 41

«В верхах» решили, что школа должна обеспечить всем учащимся аттестат зрелости. Но правильно ли это? И во время моего директорства бывали случаи, когда выяснялось, что из подростка все-таки не получится яркого музыканта и быть ему, скажем, врачом или инженером. Что ж, такому юноше приходилось позаняться дополнительно для перехода в общеобразовательную школу или по окончании нашей десятилетки потратить год на подготовку к экстернату на аттестат зрелости. При этом он, как говорят, «терял год». Но ведь одновременно «выигрывал» среднее музыкальное образование! А разве это ничего не стоит? Словом, многие школы-десятилетки стали, на мой взгляд, «фабриками» музыкантов, перестали быть художественными мастерскими. Вряд ли уместна здесь массовость, ведущая к стандартизации самого процесса обучения. И это в таком индивидуальнейшем деле! Да, нынешняя «десятилетка» все дальше отходит от образца, который рисовался мне когда-то. Но хочу верить, что придет время, и она в каком-то варианте вновь приблизится к нему...

Вернусь, однако, ко временам моей первой обстоятельной беседы с Луначарским. Вспоминая ее теперь, я восхищаюсь его «дипломатическим искусством». Наводящими вопросами, попутными замечаниями, эмоциональной реакцией на те или иные факты он естественно направлял разговор. Я и не заметил, как раскрыл, что называется, всю душу перед легендарным Наркомом.

Но вот беседа позади. В сердце у меня — радушие гостеприимных хозяев, лестная просьба Анны Александровны руководить музыкальным воспитанием сына — «Тотошки», любезное приглашение бывать у них еще; в кармане несколько пропусков в Кремль, а сам я опять на распутье. Вторично предстояло принять кардинальное жизненное решение, и сделать это было еще труднее, чем в Ростове.

В Москве — соблазнительная возможность общения с таким человеком, как Луначарский, его могущественное покровительство, но также и огромный минус — малые шансы на работу в консерватории. С какой стати, в самом деле, Ипполитов-Иванов пригласит, а профессура поддержит кандидатуру безвестного пианиста? В Петроград же, помимо все усиливавшейся тоски по родному городу, тянула реальная перспектива преподавать в alma mater, что было моей давней мечтой. Не раз мы с женой обсуждали все «за» и «против» Москвы и решили: «Домой! В Петроград!».

За это время я раза два навестил Кремль. Луначарские были в отъезде, и меня принимала милая старушка, считавшая отказы от угощения обидой. Мы уютно беседовли, и я готов был забыть, что не сегодня-завтра предстоит встреча-прощание с Луначарским.

Однажды узнаю от нее: «Наши завтра приезжают». Что ж, надо идти объясняться. Пришел. Один из первых же вопросов Анатолия Васильевича, полушутливый-полусерьезный:

— Ну, как дела — выбрали особняк?

Пришлось откровенно поделиться своими соображениями. Сказал я и о консерватории: в Петрограде она полуобещана, в Москве же я чужак — человек без имени.

Анатолий Васильевич помрачнел. Видимо, он не ожидал, что я могу пренебречь его поддержкой. Он помолчал и сказал:

— Наркому не положено вмешиваться в выбор профессоров консерватории, но я думаю, что звонок к директору и, если нужно, к Гольденвейзеру поможет Вам ¹. Я не хочу оказывать давление на Вас. Вы сами должны выбирать род и место работы, но я хотел бы, чтобы Вы остались в Москве. До отъезда в Петроград зайдите к Ипполитову-Иванову в консерваторию, к Яворскому в МУЗО и к Мясковскому в Музыкальное издательство. Может статься, что они предложат интересную для вас работу. Обождите! — И ушел в кабинет.

Дверь оставалась открытой, и я видел, как Анатолий Васильевич, заложив руки за спину и чуть склонив голову, шагая из угла в угол комнаты, сипловатым баском диктует секретарше-стенографистке. Это были письма: к Яворскому — большое и к Ипполитову-Иванову — поменьше. К ним он добавил на узком бланке Наркома собственноручную записочку к Мясковскому.

И начались «хождения по мукам». Никогда мне не приходилось «продавать» себя. Встречали меня холодно. И вид у меня был неказистый, о чем я уже писал, и забывал я «козырнуть» тем, что могло произвести впечатление на собеседника, и рекомендательные письма, как я узнал позднее, Луначарский раздавал, кажется, слишком часто...

Первым я навестил Мясковского. Встреча была короткой. Он ведал изданием музыкальных произведений. Своих сочинений я печатать не собирался, а редакторская работа меня не интересовала, да и опыта в ней я не имел. Мясковский «переадресовал» меня к Кубацкому, сделав соответствующую надпись на обо-

_________

¹Видимо, назначение Гольденвейзера директором было уже предрешено. — С. С.

роте записки Луначарского. К Кубацкому я не пошел. Решил сперва посетить консерваторию и МУЗО.

Ипполитова-Иванова я знал только по фотографиям, где он напоминал «упрощенного» Глинку в изображении скульптора Р. Баха (имею в виду памятник, что стоит в Ленинграде около консерватории). Встретившись, я убедился, что Ипполитов-Иванов одновременно чем-то похож на Глазунова, но несколько более простоват что ли. Его скорее можно было принять за просвещенного купца или батюшку, сменившего рясу на сюртук, чем за композитора. Среднего роста, приземистый, с расплывчатыми чертами лица, с маленькими глазками, притаившимися меж пухлых щек, со свисающей «козлиной» бородкой, этот большой музыкант и крупный общественный деятель не производил внешне импозантного впечатления. Но взгляд его, ленивый и в то же время с хитрецой, вспыхивал искорками и свидетельствовал о живом уме и наблюдательности.

Представившись, я передал ему письмо Луначарского и рекомендательные письма Глазунова и Николаева, которыми запасся еще при отъезде в Ростов. (Они были без адреса).

— Для меня было бы достаточно отзыва Вашего учителя, — сказал Ипполитов-Иванов. — Леонид Владимирович был одним из моих любимых учеников. Так же высоко ценили его Танеев и Сафонов. Недаром его фамилия украшает «золотую доску» нашей консерватории. Не менее лестно аттестует Вас Глазунов. Я приветствовал бы Ваше приглашение. Обмен силами между сестрами-консерваториями считаю полезным. Ведь и сам я — петербуржец. Подайте заявление. Скоро соберется Художественный совет и обсудит Вашу кандидатуру. Но... — и, начав за здравие, Михаил Михайлович окончил за упокой, — как будут голосовать профессора, предсказать не берусь. Это дело сложное.

Заключительные слова приведенной тирады были холодным душем, погасившим мои зарождавшиеся было надежды.

Оставалось посетить Б. Яворского. Тут, казалось, я мог рассчитывать на успех, ведь он был лицом, служебно подчиненным Луначарскому. К тому же я был знаком с ним. Однако Яворский принял меня официально, очевидно, не вспомнив нашей встречи в доме Николаева, и я не напомнил ему об этом ¹. Пока он читал письмо Луначарского, у меня была возможность приглядеться к нему.

1923 год.

Умное, волевое, худощавое, туго обтянутое кожей, тщательно выбритое лицо с короткими усиками. Лицо аскета. Пристальный взгляд сквозь пенсне. Вид абсолютно непроницаемый. Но «глубинным чутьем» я уловил холодок. Закончив чтение, он аккуратно сложил письмо, отложил в сторону и сухо, коротко спросил: «На какую работу Вы рассчитываете?» Вопрос естественный, но интонация меня обескуражила (я ожидал дружеской беседы), и я не нашел ничего лучшего, как задать встречный вопрос: «А что Вы можете предложить мне?» Вероятно, он показался Яворскому вы-

_________

¹ Однажды Николаев пригласил меня зайти вечерком, прибавив: «У меня будет старый товарищ — Яворский. Вместе мы учились в Киеве у Пухальского и Рыба; вместе занимались у Танеева в Москве; рядом шли наши шаги в педагогике. Он — большая умница. Вам будет интерсно. Приходите, Сенечка!»

Я, конечно, примчался. Но удовольствия от нового знакомства получил мало. Хотя учитель и представил меня лестно, назвав своим любимым учеником, и в дальнейшем пытался втянуть в общую беседу, но это как-то не получалось. Я, малая персона, был подавлен авторитетом прославленного автора теории ладового ритма, человека, как оказалось, малообщительного.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

1923 год.

Содержание