Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 42

сокомерным — мол, пришел с запиской Наркома и ждет руководящей должности. У меня же и в мыслях не было ничего подобного. Мы расстались на том, что подумаем — я о том, что хотел бы делать, он — что мог бы предложить мне. Разумеется, я уже знал, что больше мы не встретимся...

Содержания письма Луначарского к Болеславу Леопольдовичу я тогда не знал. Лишь спустя сорок с лишним лет музыковед Н. Фишман нашел это письмо в архиве Яворского, принадлежащем Государственному музею музыкальной культуры им. Глинки, и известил меня о нем. Вот оно:

Российская
Социалистическая
Федеративная
Советская Республика
Народный Комиссариат
по Просвещению
Секретариат
Народного Комиссара
19/ VIII 1921 г.
№ С
Москва, Остоженка, 53
Телеф. 3-66-37
3-02-73
В МУЗО ГЛАВПРОФОБРА
Toв. ЯВОРСКОМУ

Дорогой товарищ!

Toв. Гнесин и другие дали мне самые блестящие отзывы о молодом профессоре пианисте Ростовской консерватории тов. Савшинском, и я способствовал переезду его в Москву, полагая, что столь квалифицированная молодая сила будет как нельзя более подходящей в деле предстоящего Вам и, надеюсь, достаточно решительного обновления Московской консерватории.

Я очень прошу Вас переговорить с тов. Савшинским, который по приезде в Москву, конечно, был поражен затхлостью атмосферы в Московской консерватории, которая Вам очень хорошо известна. В Ростове ему и группе энергичных и преданных музыкантов удалось наладить нечто несравненно более свежее. Сейчас Ростовская консерватория по известным Вам причинам переживает тяжелый кризис. Я со своей стороны всячески готов поддержать ее, если в этом окажется необходимость. Прошу Вас проявить достаточную инициативу.

Итак, тов. Савшинский несколько обескуражен московской обстановкой, и, конечно, вряд ли легко представляется ему и войти в Московскую консерваторию и удержаться в ней в случае оппозиции со стороны наших мандаринов. Савшинский стал подумывать о переезде в Петроград, ибо консерваторию он окончил там и имеет очень много друзей среди того, что можно назвать более или менее левой (не политически, а музыкально) части профессуры Петроградской консерватории. Но мне очень жаль выпускать его в Петроград. Я полагаю, что Вы довольно одиноки здесь у нас и был бы чрезвычайно рад, если бы между Вами и Савшинским нашлась та необходимая близость, которая дала бы Вам возможность совместной работы на крайне важном и трудном поприще, которое Вам поручено.

Крепко жму Вашу руку
Нарком по просвещению А. Луначарский

Мне представляется, что письмо это имеет общественный интерес. Не только как документ, свидетельствующий о необычайном внимании к людям, умении привлекать их, направить их энергию на общенародное благо. Высказывания Луначарского о положении дел в Московской консерватории отражают трудности, которые Советская власть поначалу встретила при работе с интеллигенцией.

Должен оговорить, что Анатолий Васильевич приписал мне свою характеристику московской профессуры; с моей стороны такие суждения были бы мальчишеством. Вероятно, это не было понято Яворским, что и отразилось

в тоне его беседы со мной. И второе: к моему приезду в Москву Луначарский не имел никакого отношения. Написал он это, видимо, для того, чтобы придать больший вес своему ходатайству: мол, я его пригласил, я и должен его устроить.

Если бы мне было известно содержание письма, то держался бы я по-другому, и, возможно, результат всех моих московских встреч был бы иным...

Итак, положение осталось невыясненным. Казалось, следовало огорчаться, я же почувствовал облегчение: отпала мучительная необходимость выбора, оставалось то, к чему лежала душа, — Петроград! Надлежало только рассказать об этом Луначарскому.

В назначенный им вечер застал его за чаепитием. В гостях был пожилой человек, видно, добрый приятель хозяина — Федор Аронович Ротштейн, крупный деятель международного рабочего движения, впоследствии советский дипломат и академик. О высокой политике не говорили. Беседа касалась встреч и отношений с людьми: фамилии некоторых из них были мне знакомы по газетам и журналам.

Желая и меня втянуть в разговор, Анатолий Васильевич в шутливой форме рассказал о проекте школы-мастерской:

— Скоро увидите возрождение Ренессанса. Маэстро Самарио дель Арбато открывает свою художественную мастерскую. Я буду в роли Медичи.

Сочувствие и мягкий юмор, простота и радушие этой интонации спасли меня от смущения. Пришлось поделиться с Ротштейном своими фантазиями.

Как всегда бывает, если среди гостей есть музыкант, после чая его просят присесть к роялю. Увлекшись музыкой и вниманием слушателей, я забыл, что инструмент — не ахти какой, играл много и по своему выбору и по заказу слушателей, в том числе играл Глазунова, Рахманинова, Метнера и особенно Скрябина.

Зато в беседах неизменно «солировал» Луначарский. Его броские, афористически чеканные замечания о композиторах были во многом неожиданными для меня. Я забыл, что разговариваю с Наркомом. Предо мной был не просто государственный деятель, а художник-мыслитель, чутко и тонко слышащий музыку, хорошо ее знающий и умеющий говорить о ней красиво и точно. Пробовал было я не согласиться с Анатолием Васильевичем в понимании Скрябина чуть ли не как пророка или предвестника революции. Но где там переговорить непобедимого диспутанта — Луначарского!

Прощаясь, я вкратце поделился с хозяином результатом моих московских переговоров. Сказал и о решении побывать в Петрограде прежде, чем окончательно определить свою судьбу.

— Ну что ж, поезжайте, — явно недовольный отвечал он. — Но помните, что здесь, в Москве, вы можете рассчитывать на мою поддержку, там же... — и не договорил фразу. — А все-таки подайте заявление в консерваторию, — заключил Луначарский. (Этого я не сделал.)

Анна Александровна также выразила сожаление, что я колеблюсь в выборе. «А как же с Тото?» — полушутя, полусерьезно спросила она. И тут же «на всякий случай» снабдила меня письмом к своему закадычному другу «Арамису». Этим именем одного из трех мушкитеров она называла ленинградскую музыкантшу Надежду Самойловну Кристи.

— Арамис — пианистка. Она, как и вы, страстно любит Шумана. Вы подружитесь с ней, — предсказала она.

Так расстался я с Луначарскими. Распростились «до свиданья», но в Москву не вернулся, а обосновался в Петрограде. Несмотря на мою «неблагодарность», спустя некоторое время Анатолий Васильевич оказал мне поддержку, которая помогла пережить в Петрограде самое трудное время — время первоначального устройства. Впрочем, расскажу об этом несколько дальше.

Нелегкими были для меня первые месяцы жизни в Петрограде. То немногое, что удалось скопить за время работы в Ростове, у меня, как я уже упоминал, украли. И пришлось начинать жизнь «с нуля». Но я знал, что мои затруднения временные.

Уже 8 октября свершилось то, о чем я мечтал с юности, чего с тревогой и нетерпением ожидал со дня на день: Малый художественный совет консерватории избрал меня в состав педагогов. Мой путь определен! В консерватории, как и во всех областях жизни, шел процесс ломки старого и его перестройки. Я был вовлечен в стремительный поток событий. С темпераментом молодости принимал участие в деятельности множества комиссионных и общественных организаций.

Все это было крайне увлекательно, но материального благополучия не обеспечивало, консерваторского «жалования» на жизнь не хватало. Страна переживала инфляцию. Kурс рубля падал, как падает ртутный столбик термометра, опущенного в ледяную воду. Мил-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание