Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 61

«Она всегда рисует в моем воображении, — говорит Мессиан,— какую-то пугающую, фаталистическую в своей символике статую, напоминающую по жестокости древние мексиканские изваяния». Эта тема — непосредственное выражение тупой силы враждебности, темноты. С появлением ее в оркестре словно круги по воде начинают расходиться высокие флажолетные глиссандо струнных, стремительные пассажи деревянных и блестящие звоны рояля. Короткий бег шестнадцатыми приводит к тишине, где рождается смысловая антитеза: тема добра, чистоты или, как ее назвал Мессиан,— «Тема цветов»:

Пример

Это всего два встречных обращения кларнетов и одно — флейты с фаготом.

Мессиан говорит: «...два голоса... как два нежно встретившихся взгляда...»

В этом кратком эпизоде разлита такая доверчивая чистота, что невольно вслед за композитором представляешь себе цветок поутру в блестках росы...

Затем первая феерия рояля — первая сольная каденция. Как лавина солнечных бликов, хлынувшая сквозь листву.

...Атмосфера заколыхалась, в воздухе задрожали пылинки, зазвенели притаившиеся было голоса, зашелестела зелень... Все — словно вразнобой, вразноголосицу перекрываемое кликами птиц, клекотом, щебетом, свистом, хохотом...

Звучит гамелан. Он здесь, по мысли автора, символ звуковой асимметрии мира, символ жизни, мгновенно схваченной в многообразии всех ее ритмических изменений. В экспрессивное звучание самых высоких регистров деревянных и скрипок вторгаются медные духовые: ненадолго вновь появляется «тема статуи»... Интродукция заканчивается тупыми ударами большого барабана.

Ясность замысла почти хрестоматийная: «экспонированы» противоположные идеи. Здесь еще нет развития мысли: «вот» и «вот». Последовательное расположение картин. Однако оправдает ли это себя в дальнейшем?

II. Первая «Песнь любви» (Chant d’amour). Начало чем-то перекликается с первыми тактами интродукции: тревожное ожидание, не сочетающиеся друг с другом возгласы духовых и струнных. Вдруг в шелесте маленького барабана и нетерпеливых pizzicato виолончелей рождается основная тема — рефрен этой части. (Она написана в форме рондо.) Первый элемент рефрена — краткая попевка с звенящими перебивками трех аккордов рояля и ксилофона — как луч, пролившийся из-за облаков, озаряет «окрестности»... Но тут волнующими вибрациями голоса впервые заговорил «onde Martenot», поддержанный унисоном скрипок и альтов. Всего десять протяжнейших звуков... Три «связки» сверкающих аккордов рояля обрывают их, возвращая первую попевку рефрена. И снова фраза «onde», хотя несколько иная по тесситуре: это как разговор двух влюбленных. Затем следует первый эпизод, танцевальный, причудливый, с глиссандо, col legno, pizzicato и форшлагами в оркестре. Возникает образ ритуальной пляски индийской танцовщицы, переливающиеся движения которой чередуются с острыми остановками, фиксирующими отдельные позы...

Во втором эпизоде два пластических элемента: один с ритмически смытыми контурами (4/8 7/15 3/8), другой — пружинистый, мужественный (9/16). Это напоминает уже хореографический диалог, который перерастает в вихревой танец, лишь в какой-то момент обрывающийся, чтобы еще раз дать слово первой попевке рефрена; и снова, словно сорванные ветром листья, полетели подброшенные ввысь три сверкающих аккорда рояля. Постепенно начинает доминировать пружинистый ритм пляски. На короткое мгновение возвращается рефрен (но попевки его излагаются в обратном порядке), словно «выныривает» гротесковый ритм первого эпизода, и прежде чем танец понесется в стремительном «мартеллатном» галопе секстолей, пронзительно звучит перекрывающий tutti оркестра голос «onde» — вторая попевка рефрена. Торжествующая «Песнь любви»...

III. Первая «Турангалила». Вспомним ту множественность значений, которые придает санскрит этому словосочетанию. Какое из них, по замыслу Мессиана, должно доминировать над остальным?

...Какая птица вещает здесь тембром кларнета и уносит свое одиночество на крыльях эхо («onde») в бесконечное пространство?

...Канон поистине живого голоса и его мертвенно отрешенной копии повисает на «сталактитовых» звучностях колоколов и вибрафона.

..К чему взывает мрачная медь — на фоне звуковых крапин гамелана и глиссандовых завываний «onde» с виолончелями? (Это другая тема части и это другое время, иное движение, иной пульс природы.)

...Слышится канон. На этот раз у «солиста» новый голос — голос скрипки. Далекое эхо вторит ему под сдержанное хихиканье флейты, вздохи и уханья ударных, рояля и вибрафона, словно переносящие нас в кащеево царство.

...На фоне скользящих звучностей неспешно беседуют флейта и гобой (в ритмическом каноне). Тревожно разносится в пространстве живая и совершенно индивидуальная пульсация маракас, вуд-блока и барабана... Теперь они до конца части будут выстукивать свои партии, как неведомые экзотические птицы, проснувшиеся в девственном лесу. Постепенно больше и больше наслаиваются тембры и ритмы, и каждая партия, словно живое существо, все требовательнее возвышает голос, пытаясь перекричать общий хор, оплетенный звенящей паутиной гамелана.

IV. Вторая «Песнь любви». Открывается она скерцо для фагота и флейты, стаккатирующих в унисон под чуткий аккомпанемент ударных грациозную темку на расстоянии трех октав.

Эта часть, по мнению Мессиана, распадается на девять фрагментов. Ее можно вместе с тем рассматривать как сложную трехчастную форму, где в «середине середины» выразительнейшее (у деревянных и струнных) рондообразное трио, инкрустированное голосами птиц у рояля и острыми фразками начального скерцо.

В репризе все темы — скерцо, трио, птиц — создают полиритмический звуковой ковер, на который вдруг тяжело и властно ступает «тема статуи». Она, как фатум, напоминает о враждебных силах, подстерегающих игры и песни влюбленных. В момент, когда, кажется, достигается наивысшее напряжение, оркестр прерывает свое громогласное tutti, чтобы, подобно космической ракете, дать взвиться звучанию рояля. Сверкающая каденция так же неожиданно распадается, как и началась. Звучит «тема цветов» — словно обет верности во время буйства стихии. В ответ взбешенно ревет «тема статуи». Но, уносимая потоком ввысь, уже плывет вдали тема трио, умиротворенная, недосягаемая...

V. «Кровавое ликование звезд» (Joie du sang des étoiles). Это, по замыслу композитора, бесконечная восторженная пляска.

Мессиан говорит: «Чтобы воспринять идею этого отрывка, нужно вспомнить, что союз двух истинно возвышенных сердец возможен лишь перевоплощенный в неземной космический план». Обретенное счастье словно отделяет их от всего «вещного», материального; в эти мгновенья духи влюбленных словно сливаются со звездами в едином биении радости.

Этот «вакхический унисон космических частей» великолепно организован тонально и метроритмически. Доминирующий строительный материал — «тема статуи», которая, прорезая небеса, взлетает в надзвездные миры. Здесь совершенно упоительную роль играет рояль вместе с челестой и глокеншпилем: его звучание становится поистине ослепительным. Но в тот миг, когда, кажется, включены уже все «источники света», когда вот-вот может наступить пресыщение, по роялю, подобно молнии, мгновенно выжигающей все на своем пути, пролетает сверкающая каденция.

Сразу же вздымается «тема статуи», заглушившая своим ревом это надземное ликование.

VI. «Сад сна любви» (Jardin du sommeil d'amour ). «Шестая картина, — рассказывает Мессиан, — контрастирует с предыдущей. Возлюбленные соединены сном. Пейзаж словно вышел из их грез; он наполнен их мечтами; сад этот зовется Тристаном, сад этот зовется Изольдой; он полон теней, света, цветов и певчих птиц. Время остановилось забытое. Ведь любящие — вне времени... не разбудить их...»

В музыкальном плане это бесконечное пение струнного квинтета и «onde», которые проводят, варьируя, несколько раз одну из лучших мелодий симфонии — «тему любви» (см. след. стр.).

Слушаешь и кажется, что это поет ветер в ветвях, которые роняют на спящих птичьи трели и колоратуры... Время, пространство и любовь слились в каком-то звуковом мираже.

VII. Вторая «Турангалила». Фортепианная каденция. Наверное, слышишь все возможные эффекты лязгающего в верхнем регистре на fortissimo рояля. Затем режущее тремоло, и начинается мрачнейшая «слепая» музыка: звуки тыкаются, сшибаются, словно ударяясь о своды подземелья.

Мессиан говорит, что эта часть должна вселять ужас, как рассказ Э. По «Колодец и маятник».

И верно: какая-то бесчеловечная мерность падающих восьмушек, словно маятник часов, безжалостно отсчитывает время. Затем возникает иллюзия провала в пропасть, а может быть, лишь боязливого заглядывания туда — неясные барахтанья ударных, шумы, далекие гулы, сменяющиеся затем птичьим хором с четкой полифонией и мно-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание