Выпуск № 1 (338) | 1967 - страница 29

откровение, надо всем этим парит человечнейший голос первой скрипки. Так, в некоторые моменты коллектив музыкантов уподобляется актерской труппе, которая с великолепным «чувством ансамбля» разыгрывает действие, четко распределяя между своими участниками смысловые функции.

В пристрастии бородинцев к контрастному сопоставлению, обострению тех или иных противоположных эмоциональных сфер проявляется своеобразная театральность их исполнительской манеры.

Один из ярких примеров — «Псалом» Стравинского, где отрешенный, почти безжизненный хорал все время чередуется с островками жалобной сердечной лирики. Поистине актерскую «силу перевоплощения» демонстрируют квартетисты в этой пьесе.

В их трактовке квартета Равеля Герберт Караян однажды насчитал 22 оркестровых краски! Можем подтвердить: не только Равеля. Сплошь да рядом участники ансамбля находят новые краски звучания, и тогда первая скрипка Дубинского уподобляется, скажем, прекрасному лирикодраматическому сопрано, вторая — Александрова — бесстрастному клавесину, альт Шебалина — бархатному контральто, виолончель Берлинского — изящной гитаре или звонким ударным. В конце же, например, Третьего квартета Шостаковича, музыкантам удается добиться такой пространственности звучания, что кажется: перед нами орган. А с каким редким разнообразием интерпретируют, например, ансамблисты традиционный прием pizzicato — от сухого, ударного, злого, колючего до насыщенно густого, словно колокольного звучания. Или как они порой достигают удивительных результатов, пользуясь всего лишь штрихом
sul ponticelli. Сошлемся на шорохи угрюмых трелей в последней из пяти пьес Веберна. Трудно найти ассоциацию с каким-либо знакомым инструментом — настолько необычен извлекаемый звук (разумеется, это заслуга не только исполнителей, но и композитора).

Слушая бородинцев, вы убеждаетесь, насколько велики градации динамического оттенка piano. Во второй части Третьего квартета Шостаковича любопытно сравнить проведения аналогичной темы в трех местах — |36|, |41|, |47| . Первый раз она звучит на рр, легко, ажурно, но вполне реально. Кстати, в этом слитнейшем ансамбле скрипка Дубинского словно проецируется из другого динамика, образуя как бы самостоятельную звуковую волну. В общей сложности получается что-то похожее на стереозвук (еще одна краска!), второй раз, поднимаясь в более высокий регистр, тема как будто начинает терять свою плоть. В третий же, в засурдиненном облике она возникает чуть ли не из потустороннего мира. Поразительно piano в квартете Xиндемита. Оказывается, оно может быть и очень громким и чрезвычайно тихим! Как настоящие художники, квартетисты одинаково хорошо владеют широким исполнительским мазком и акварельной тонкостью нюансировки.

*

Квартету Бородина уже 20 лет. Он в расцвете и одновременно на пути к совершенствованию. Любой композитор посчитает за честь для себя написать пьесу для этого ансамбля. Причем авторы обязательно будут ориентироваться на индивидуальные особенности исполнителей и вспомнят, скажем, об экспрессивной певучести первой скрипки или об «обрушивающихся» мощных pizzicato виолончелиста.

Но не только об этом. И здесь еще раз стоит подчеркнуть зримую театральность исполнительской манеры бородинцев, их предельно осмысленную интерпретацию, при которой всякая музыка предстает ярко образной, впечатляющей.

И не просто подчеркнуть, но и выделить квартет им. Бородина среди довольно распространенной группы инструменталистов, суть которых ограничивается виртуозным мастерством и красивым звукоизвлечением. Такие пианисты, скажем, превращают «Мефисто-вальс» Листа в брильянтно-блестящую, бессмысленно концертную пьесу, совершенно забывая и об ее демоничности, остроироническом начале. Или «Виселица» из «Ночного Гаспара» Равеля. Отлично звучат репетиции. Октава всегда слышна, красивый стеклянный звук. Но пианист заботится лишь об этом. А ведь Равель нарисовал образ виселицы — страшного изобретения человека — ведь должно быть жутко от монотонно капающих звуков, подобных пытке...

К сожалению, такие исполнители тоже считаются хорошими и их игру даже отмечают призами на конкурсе.

На уже упомянутой встрече с участниками музыкального клуба Дубинский сказал о Восьмом квартете Шостаковича: сила воздействия этой музыки на аудиторию всегда неизменно велика, что объясняется отличным пониманием композитором мыслей своей аудитории. Мне хотелось бы эти слова переадресовать бородинцам. По-моему, они тоже превосходно ощущают дух времени, проникаются думами и чувствами современников. В этом залог их успехов и долгой творческой жизни.

В. Горностаева

Размышления у концертного зала

«Бюлов — человек больших способностей. Рубинштейн же — больше этого: он просто-напросто — человек».
(Из рецензии шведского критика на концерт Антона Рубинштейна.)

Один умный и серьезный музыкант, пианист с большим концертным стажем, говорил мне както раз по поводу высказываний нашего общего знакомого: «Этот человек, что называется, сам никогда «не нюхал сцены», а между тем какая уничтожающая манера критиковать!

Разумеется, легче всего судить с позиций собственной «безупречности». Он, вероятно, никогда не задумывался над тем, что испытывает человек, выходя на сцену...»

Этот разговор вспомнился мне сейчас, при раздумьях о трудном призвании пианиста-солиста, о тяжести и радости его профессии.

Может быть, не каждый слушатель понимает, как много требуется от человека, который выходит на эстраду, чтобы сыграть сольный концерт. Он один будет весь вечер предметом внимания целого зала — и в этом вся исключительность его положения. Его приходят судить. Им приходят восхищаться. Его стул у рояля — это и трон, и скамья подсудимого одновременно...

Сейчас он выйдет на сцену и начнется очередное испытание «огнем и мечом». И несмотря на исполнительский опыт и мастерство, все равно каждый сольный концерт — это испытание, требующее полной отдачи и напряжения всех его сил. Не всегда удается быть до конца свободным на сцене. Мешает волнение, «зажатость», которую иногда так трудно преодолеть...

— Но, позвольте, — скажут мне, — это ведь профессия! Кто не призван к эстраде, тот и не должен на нее выходить!

А вы помните суровое лицо Софроницкого, когда он выходил на сцену?

Вы помните, каким он порой бывал скованным, особенно в начале концерта? Как он постепенно преодолевал эту «спазму волнения» и становился самим собой?

И все, кто знал и любил его, с сочувствием ждали этого чудесного «раскрепощения».

Софроницкий! Ему совсем нелегко давалось общение с залом. Ведь он никогда не был «общительным» пианистом. Но как горячо любила публика его гордый и одухотворенный артистизм.

Публика чутка. Она прощает пианисту очень многое: и волнение, мешающее технической точности, и эмоциональную скованность в начале концерта, пока еще не достигнута свобода в общении с залом... Она прощает, если чувствует за всем этим яркую артистическую личность. Но публика никогда не простит скучного, профессионально сделанного, но внутренне неинтересного. Именно об этом говорил Артур Рубинштейн на встрече с коллективом консерватории в ЦДРИ: «Если пианист выходит на сцену и «достает из кармана» безупречную и хорошо приготовленную программу, этого еще недосточно, чтобы публика полюбила его. Он должен в каждом своем концерте пролить «несколько капель свежей крови». Тогда он — артист. И публика это всегда слышит и чувствует».

В глубоком и сложном взаимопроникновенном общении пианиста с залом — чрезвычайно важным становится вопрос об отражении личности исполнителя (имеется в виду вся совокумность этического, эмоционального, интеллектуального) в его искусстве.

«Интерпретация исполнителя — как бы точно он ни придерживался текста — должна и неминуемо будет отражать его воспитание, образование, тимперамент, характер, короче говоря, все те качества, из которых складывается его личность.

Эти слова принадлежат Иосифу Гофману.

«...Воспитание, образование, темперамент, характер...» — все это, безусловно, «слышно» в игре музыканта. И еще одна (может быть, самая важная) сторона проявления личности apтиста в его искусстве — этическая.

Антон Рубинштейн в своем «Коробе мыслей» пишет: «Бывают художники, которые обнаруживают изумительные достижения, даже непогрешимы в своем искусстве, но влияние которых на публику ограниченно или совсем ничтожно. Другие, чье творчество, напротив, обладает очень многими недостатками, восхищают, однако, публику. Похоже на то, что публика, воспринимая художественное явление, подчиняется какой-то мистической силе, что личность художника имеет значительный вес при оценке его искусства, что существует еще некий моральный магнетизм».

В этих словах глубокая и великолепно выраженная мысль: «...моральный магнетизм». Можно сказать даже, что именно степень этого «морального магнетизма» и определяет масштаб личности артиста.

Не случайно, что Антон Рубинштейн, крупнейший представитель русской исполнительской натуры, пишет об этическом значении личности артиста. Все русское искусство пронизано идеей

________

Статья печатается в порядке обсуждения.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

В. Горностаева

Размышления у концертного зала

Содержание