Выпуск № 11 (336) | 1966

ской мощи прокофьевского таланта, чистым дыханием русской лирики.

Говоря о своем творчестве, композитор как-то заметил: «…новая интонация — вещь незаметная: новую интонацию слушатель встречает как нечто не лезущее в душу и проходит мимо, ничего не заметив… Но если автор прав, то значит он расширил диапазон мелодических возможностей и слушатель неминуемо последует за ним…»

К счастью, Прокофьев оказался прав в своей первой октябрьской кантате. Оправдались (жаль лишь, что столь поздно!) и надежды композитора, что «порывистость и искренность этой музыки донесут ее до нашего слушателя». И Республиканская русская хоровая капелла, руководимая А. Юрловым, и симфонический оркестр Московской филармонии под руководством К. Кондрашина великолепно донесли до слушателей «мысль и плоть» прокофьевской музыки.

А все же не приспела ли пора осуществить замысел композитора во всех его деталях? Может быть, монументальное героико-эпическое, массовое по составу участников и обращенное к массовой аудитории произведение «почувствует себя» лучше, выйдя за узкие пределы концертного зала? Для начала — хотя бы на стадион в Лужниках?

*

Если первая октябрьская кантата написана в преддверии «Семена Котко» и «Войны и мира», то «Расцветай, могучий край!», наоборот, словно подытоживает стилистические достижения этих опер, а также «Александра Невского», музыки к кинофильму «Иван Грозный». Между двумя кантатами — десять лет плодотворной работы, сорок опусов! Кроме названных сочинений, это «Дуэнья», Пятая и Шестая симфонии, множество камерных пьес — огромный мир прокофьевской музыки! Разумеется, общая эволюция стиля композитора не могла не сказаться положительным образом на второй октябрьской кантате.

Судьба этого светлого, привлекательного сочинения сложилась удачно, оно было хорошо принято при первом же исполнении (в ноябре 1947 года) и тогда же высоко оценено музыкальней критикой¹. Позже стало известно и мнение Мясковского, который в своем дневнике охарактеризовал кантату как «…задорную, веселую и дов[ольно] свежую». Недавно она была записана на пластинку. Однако и это сочинение, к сожалению, не часто звучит в концертах и радиопередачах.

…Величавый эпический запев ассоциируется со многими как ранними, так и поздними прокофьевскими страницами. Эта «перекличка» тем-образов усиливается тождественностью тональностей: ликующий ре бемоль мажор кантаты заставляет вспомнить о мелодиях Первого фортепианного концерта, Седьмой симфонии, первой картины «Войны и мира» («Нужно верить в весну и в радость…»).

О Седьмой симфонии напоминают и многие эпизодические темы, например, широко распетая фраза флейты.

Двукратно сопоставляется в экспозиции звучание оркестра с хором, поющим a cappella. И каждый раз трепетно отзывается сердце слушателя на живые и чуткие «интонации весеннего обновления». Но наиболее ярко эти солнечные интонации освещают средний эпизод кантаты, внутренне родственный и арии Кутузова, и побочным темам Седьмой симфонии, второй части Симфонии-концерта, и героико-эпическим хоровым эпизодам «Александра Невского» и «Ивана Грозного»:

Пример

Особая, кристальная ясность выражения органически сочетается в этом небольшом сочинении с кристальной ясностью формы. В отличие от первой октябрьской кантаты композитору уда-

_________

¹ При переиздании кантаты Музгизом в 1962 году она стала называться «Славься, наш могучий край!»

лось здесь все. Счастливое творение, завидное творение...

Итак, перед нами две кантаты выдающегося мастера. Одна — монументальная, неровная. Другая — лаконичная и, пожалуй, во всех отношениях безупречная. Одна — кантата-симфония, сложная по композиции, уникальная в смысле речитативно-ариозного распева прозаических текстов. Другая — кантата-песня, светлая и звонкая, предтеча строгой и ясной «На страже мира». В первой героика выявляется через напряженный драматизм музыкального повествования. Во второй — никаких острых коллизий, это — торжество победителей (вспомним и год ее сочинения — 47-й, еще озаренный салютами нашей победы!).

Что же в них общее?

Прежде всего, конечно, тема. Тема Октября, глубоко прочувствованная, сердцем впитанная. Затем — некоторое родство жанровых истоков. При том, что многие интонации, даже принадлежащие хору, звучат в первой кантате несколько «инструментально», обе они явственно тяготеют к русской героико-эпической песенности. А ведь эта линия отечественного искусства (классическое ее претворение, например, песня Михайлы Тучи у Римского-Корсакова) не очень-то интенсивно развивалась в больших жанрах советской музыки 30—40-х годов. Позже Д. Шостакович («Песнь о лесах» и особенно Двенадцатая симфония), Г. Свиридов («Патетическая оратория») активно разрабатывали эту воистину золотоносную жилу нашего национального мелоса. Перед войной же к ней обращался едва ли не один Прокофьев.

Не прошел он и мимо интонационной сферы советской массовой песни, правда отчетливей сказавшейся в других опусах композитора («Песни наших дней» соч. 76, написанные почти одновременно с первой октябрьской кантатой, или «Семь массовых песен» соч. 89).

Кантатно-ораториальное творчество Прокофьева, обращенное к самым широким массам слушателей, являет нам образцы мудрой сложности и столь же мудрой простоты. Сопоставляя и анализируя два его октябрьских сочинения, невольно думаешь, как хорошо он сказал об этом сам: «...один и тот же композитор может думать то сложно, то просто. Пример тому второй том сонат Бетховена. Никто не решится утверждать, что простые сонаты этого тома лучше или нужнее сложных».

Главное же, прокофьевские «музыкальные посвящения Октябрю» являют нам пример преданности патриота самым великим идеям XX века. Вспомним слова композитора, сказанные перед возвращением в Советский Союз:

«Я должен снова окунуться в атмосферу моей Родины, я должен снова видеть настоящую зиму и весну, я должен слышать русскую речь, беседовать с людьми, близкими мне. И это даст мне то, чего так здесь не хватает, ибо их песни — мои песни».

Именно такими «песнями нашего времени» и стали октябрьские кантаты Сергея Прокофьева.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Пример

Содержание