Выпуск № 11 (336) | 1966 - страница 49

этой передачей все же испытываешь чувство неудовлетворенности, даже недоумения. Оно начинается уже с первых мгновений, когда звучит музыкальный эпиграф — романс Глинки «Сомнение».

«Уймитесь, волнения страсти, засни, безнадежное сердце. Я плачу, я стражду, душа утомилась в разлуке. Я плачу, я стражду, не выплакать горя в слезах...» — проникновенно, «со значением», подчеркивает чуть ли не каждое слово певец. И чем тоскливей рыдающий голос («...напрасно надежда мне счастье гадает, не верю, не верю обетам коварным...»), — тем настойчивее нарастает внутренний протест. Меньше всего намерен я брать под сомнение нетленную красоту и силу творенья Глинки. Не сомневаюсь, что в ряду других жемчужин музыкальной классики его не раз с большим вниманием слушал Владимир Ильич. Но... все хорошо на своем месте, и выбор в качестве заставки именно этого произведения представляется недостаточно продуманным.

...Передача продолжается. Чтение отрывков из воспоминаний современников Ильича чередуется с исполнением музыкальных произведений, упоминаемых мемуаристами. Многое интересно, но, к сожалению, элемент случайности и тут дает себя знать. «Легенда» Венявского, «Лесной царь» Шуберта, «Средь шумного бала» Чайковского, этюд Шопена, увертюра к «Эгмонту» Бетховена, народная песня «Есть на Волге утес» вряд ли могут представить основное направление эстетических интересов Ленина, многообразие его музыкальных привязанностей, включавших и героику Бетховена и лирику Чайковского, патетику Вагнера и прозрачную чистоту Моцарта и Грига, бурный натиск, гнев и пафос гимнов Революции и лукавое озорство сатирических песенок парижских шансонье.

...С искренним увлечением, по-своему привлекательно, поет студенческий хор «Есть на Волге утес...», но... как выиграла бы эта передача, если бы исполнителем этой песни (а быть может, не только ее, но и особенно любимых Лениным революционных песен) явилась не молодежь, а, скажем, московский, ленинградский или ивановский хоры старых коммунистов, ветеранов революции.

«В ваших песнях — вся ваша жизнь, ваш путь», — так выразил свои впечатления после одного из выступлений московского хора участников трех революций взволнованный Д. Шостакович. И это действительно так: особая эмоциональная «окраска», «озаренность» звучания песен, неотрывных от биографий певцов, позволяли слышать в их пении живой голос истории.

Случайность отбора материала подтверждалась и самими воспоминаниями, включенными в передачу. О неумении отсеять нехарактерное (а порой и просто мало достоверное) свидетельствует уже то, что одно из центральных мест в передаче заняли воспоминания болгарского певца Петра Райчева.

По рассказу Райчева, он встречался с Лениным на острове Капри, где гостил у Горького после месячных гастролей в неаполитанском театре «Сан-Карло». После исполнения романса Ипполитова-Иванова «Песнь в изгнании», — вспоминает артист, — Владимир Ильич «...встал, подошел ко мне, взял за руки и сказал: “Вот это песня! Благодарю, очень благодарю!” Глаза его пылали. Он крепко пожал мне руки, с чувством повторив последние слова песни...»¹

В отличие от других материалов, использованных в передаче, рассказ Райчева не иллюстрируется исполнением упоминаемого произведения. И не случайно. Достаточно взять ноты этого раннего и отнюдь не лучшего сочинения композитора, прочитать его текст («Вставайте, вожди, вставайте! От вас народ спасенья ждет... Где диадемы и короны ваших царей...» и т. д.), чтобы усомниться в достоверности описываемого эпизода.

Усугубляют сомнение и некоторые сведения из жизни автора воспоминаний. В более ранних публикациях автобиографических рассказов Райчева, как и в статьях болгарских критиков, ему посвященных, неизменно отмечается, что в Италию он был командирован по окончании Петербургской консерватории лишь в 1912 году и в «Сан-Карло» пел в начале 1913. Между тем, как известно, Ленин гостил у Горького на Капри весной 1908 и летом 1910 года и уже потому встречаться там с артистом ни в 1912, ни в 1913 году никак не мог².

Далек от реальности и рассказ артиста о встрече с В. И. Лениным в 1917−1918 годах в петроградском Мариинском театре после концерта-митинга, на котором якобы выступал Владимир Ильич. Радостно воскликнув: «Помните вы еще синьора Дринь-Дринь?³» — «Великий Ленин сер-

_________

¹ Сб. «О Ленине». Воспоминания зарубежных современников. М., 1962, стр. 99−104.

² См.: П. Тихолов. Петро Райчев. Живот. Сценична дейност. София, 1947, стр. 23−25, 111−112.

³ Рассказ о «синьоре Дринь-Дринь» хорошо известен по воспоминаниям о Ленине Горького, опубликованным задолго до «воспоминаний» Райчева о встречах с Лениным.

дечно пожал мне руку и стал рассказывать присутствующим о том, как хорошо мы вместе прожили под лазурным итальянским небом», — пишет артист. Не учтено в этом рассказе лишь одно немаловажное обстоятельство: ни на каких концертах-митингах в Мариинском театре Владимир Ильич не выступал.

Трудно сказать, каким образом мог возникнуть подобный апокриф, к сожалению, неоднократно перепечатывавшийся в ряде сборников, а теперь, вдобавок, доведенный телевидением до сведения десятков миллионов людей. То ли на склоне лет изменила память почтенному артисту, и желаемое он принял за существующее, то ли все это присочинил журналист, обрабатывавший его рассказы. Во всяком случае в ранних публикациях автобиографии Райчева не только не упоминалось о встречах с Лениным, но, рассказывая о каприйских встречах, певец называл совсем другие, весьма далекие от Ленина фамилии.

Я отнюдь не намерен возлагать на составителей и редакторов телепередачи ответственность за все ошибки, допущенные публикаторами воспоминаний Райчева. Пользуюсь лишь случаем упомянуть о них во избежание дальнейшей популяризации таких легенд, тем более столь массовым «тиражом», как телевизионный экран. Но я не сомневаюсь, что если бы авторы передачи глубже изучили мир музыкальных интересов Ленина и вникли в конкретный, идейно-эстетический смысл упоминаемых мемуаристами произведений, — они вряд ли обратились бы к подобным «воспоминаниям». Тем более, что никакой нужды в подобных апокрифах нет.

Надо ли говорить, насколько выиграла бы передача, если бы выспренное актерское чтение мало достоверных материалов заменили бы живые, правдивые рассказы подлинных свидетелей событий, имевших счастье непосредственно наблюдать, какие глубокие чувства рождала музыка у Владимира Ильича. Их уже немного среди нас, но тем дороже и ценнее их воспоминания, и тем почетнее задача радио и телевидения предоставить возможность многомиллионной аудитории услыхать их голоса, увидать их лица.

А современникам Ильича есть что рассказать. Об этом лишний раз свидетельствуют скупые порою слишком скупые! — строки опубликованных ими воспоминаний, иные из которых появились лишь недавно. Как рассказывает Е. Стасова, после исполнения бетховенских сонат на одном из домашних концертов у А. Цурюпы она спросила Владимира Ильича о его впечатлении.

— Какое значение имеет мое мнение? Я ведь только любитель музыки, — отвечал ей Владимир Ильич, увлеченно и сосредоточенно слушавший игру пианиста Г. Романовского.

Образ Ленина, со всепоглощающим вниманием слушающего бетховенскую увертюру «Кориолан» в промерзшем Колонном зале Дома союзов в 1919 году и Девятую симфонию на одном из первых симфонических утренников в Большом театре, встает из правдивых рассказов Елизаветы Драбкиной и Галины Серебряковой.

А сколь интересными воспоминаниями о «музыкальных встречах» Ленина в зале Цюрихской оперы, где в годы эмиграции Ленин слушал «Валькирию» Вагнера, на клавирабенде любимого пианиста Ильича И. Добровейна в послереволюционной Москве, во «Дворце Кшесинской», где торжествующе звучала в устах Ленина и его соратников песнь песней революции — «Интернационал», могли бы поделиться с бескрайней аудиторией радио и телевидения ветераны партии Ф. Петров, Л. Фотиева, Ш. Манучарьянц, М. Сулимова, Т. Людвинская. Е. Усиевич. Да, наверное, не только они. И это придало бы особую силу и значимость исполнению музыкальных произведений, которые действительно любил Владимир Ильич и в которых по-своему отражался богатый мир его духовных интересов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание