Выпуск № 12 (457) | 1976 - страница 56

время кончал свою вторую оперу «Рогнеду», постановка которой предполагалась осенью 1865 года в Петербурге, после чего он должен был переселиться в Москву и вступить в исполнение своих обязанностей по преподаванию. Однако «Рогнеда» имела такой громадный успех, что это сразу изменило положение композитора и ему жаль было расстаться с Петербургом, где перед ним открывалось широкое поприще деятельности, на какое в Москве он не мог рассчитывать, ибо здесь сцена Русской оперы была совсем в загоне³. В конце концов, Серов отказался, что повело даже к ссоре с Н. Г. Рубинштейном, с которым они обменялись по поводу этого отказа довольно неприязненными письмами⁴. Отказ Серова, между прочим, повел <...> к приглашению вместо него Чайковского, бывшего еще учеником [Петербургской] консерватории.

(Н. Кашкин. Русское музыкальное общество. По личным воспоминаниям. «Московский еженедельник», 1908, № 22.)

IV.

М. Е. Славинский. Последние три часа жизни А. Н. Серова

20-го января, в среду, в половине второго пополудни, я застал А. Н. Серова одного, на диване, одетым в свой обыкновенный серенький костюм, совершенно бодрым и (на вопрос мой) вполне здоровым. Недавно он оправился от болезни (желудочного катара), полученной им еще в Вене, в последнюю его поездку на юбилей Бетховена. На мои расспросы об его angina pectoris* (капитальная болезнь, которою А [лександр] Н [иколаевич] начал страдать с зимы 1867 года) и вообще о болезненном его состоянии, я помню следующие слова и возражения Серова, которые передаю почти буквально верно, равно как и обо всем, что А [лександр] Н [иколаевич] говорил о музыке, о своих (по этой части) планах и предположениях.

«Мне-то! Пожить “à la Nabuco”**, как вы говорите, да еще целый месяц! Разве это возможно хоть на один час? и доктор Эйхвальд¹ с. неделю тому говорил, если я позволю себе малейшую душевную невоздержность, мне будет немедленная смерть... Вы хотите, чтоб я добровольно парализовал все, что толчется у меня тут и тут (голова и сердце); это невозможно ни на одну секунду; вы предлагаете удалить от меня книги, ноты, карандаши, бумагу... всех знакомых... Попробуйте!.. Да “одному” мне будет гораздо хуже; сдержанная, безысходная сосредоточенность... ух, как тяжела для моей натуры! Желание вылиться, поделиться всем, что налегает и накипает в душе моей — лучшее лекарство при моей angina. Конечно, я теперь не буду уж так волноваться, как позволял себе это всегда, например, на четверках* и в частных беседах с вами, а говорить и думать, думать и говорить — мне положительно необходимо... Оставим медицинский разговор... Вы меня застали за очень интересной книгой Наумана**... Когда-то мы допишемся до таких книг, как история музыки Фетиса, как эти брошюры о Бетховене, что я привез из Вены, как сия штука (Наумана). И как они (немцы) их пекут! ежегодно десятками; и все — дело, все — интерес наиглубочайший!»

Говоря о книге Наумана, А [лександр] Николаевич], между прочим, показал из нее то, что открылось; это были страницы о Мейербере, где доказывалось, что главная характеристика мотивов мейерберовой музыки почти во всех его сочинениях основана на форшлагах...

Затем, закрывши книгу, А [лександр] Н [иколаевич] продолжал:

«Науман затрагивает в своей книге и нашу музыку, выставляя ее представителями Львова, Бортнянского и Глинку (Львов и Глинка, а Даргомыжского нет!) .. Я вам не говорил, кажется, что в последнюю бытность свою за границей я получил предложение писать для «Augsburger Allgemeine Zeitung». Какой мне предстоит интересный дебют! По поводу хоть этой книги (Наумана)... Фетис, Науман, да и все они ничего не знают о нашей музыке; они искренне не подозревают обо всем, что у нас сделано по этой части и как серьезно, как роскошно идет наше музыкальное дело. Я могу выступить в первой статье и как русский артист (нужно протереть им очки, чтоб почуяли, как свежо, как искренно и глубоко дышится нашей музыке, в особенности теперь), и как горячий вагнерист (они мало знают, как мы понимаем Р. Вагнера)... Мне претят те

_________

янным заработком, а Н. Г. Рубинштейн с своей стороны чрезвычайно желал приобрести для будущей консерватории такую выдающуюся интеллигентную силу». (Н. Кашкии. Памяти А. Н. Серова. Цит. изд.)

* грудной жабе (лат.)

** как Навуходоносор (франц.) — по библейской легенде, грозный царь Вавилона на склоне лет впал в слабоумие и семь лет питался травой, подобно домашнему скоту.

* «Четверк», вместо нынешнего «четверг», — устаревшая форма, сохранившаяся в середине XIX века в официальной фразеологии. По четвергам у Серовых до поездки в Вену собирались друзья и знакомые.

** Die Tonkunst in der Kulturgeschichte. Von Emil Naumann. 1-ter Band. 2-te Häfte. Berlin, 1870 (примечание М. E. Славинского).

места книги Наумана о Вагнере, где он отзывается о нем с каким-то натянутым, как будто вынужденным решпектом, пожалуй, и называет его гениальным, но с какою-то сдержанною досадой...². Вот я и докажу ему, как нужно себя чувствовать и держать относительно этого барина... Ух, какая у меня выйдет статья! Задам я Науману и за нас, и за Рихарда! Конечно, теперь и там придется не так ворочать пером, как я себе это позволял у нас: им нужен “молот стальной и удар наверняка”. Газета “Augsburger Allgemeine Zeitung” не нашим чета: ее читают по всей Европе...»³.

После нескольких минут раздумья...

«Подумайте, С[лавинский], как много мне дела: и какого! и чем дальше, тем больше... До “Гусситов” — “Вакула”; до “Вакулы” — “Вражья сила”; а до ее постановки у меня должны быть готовы три статьи: в “Вестник Европы” (о Берлиозе — давно обещал), в “Беседу” и в “Музыкальный сезон”...

А “9-я симфония”! А “фригийская секунда”! А ответ на письмо Козимы Вагнер (вы знаете какое!); на днях жду письмо и от самого Рихарда, — а ответ ему! Ведь писать им — в своем роде капитальная работа (по качеству); с этакими господами нужно говорить очень тонко и глубоко, очень интересно и остроумно; на волосок не попадешь в “такт”, так ошпарят (конечно, мысленно), что не скоро опомнишься; я их знаю, хотя по опытам на других... (Кое-что о приемах разных посетителей Вагнером и Листом)... Впрочем, на счет Рихарда я покоен: он меня знает очень хорошо»⁴.

На мои просьбы говорить тише и на предложение оставить Александра] Николаевича] одного хоть на ¹/₄ часа:

«Что вы? Разве не видите, что я далеко не так позволяю себе, как прежде? Я себя чувствую сегодня особенно хорошо и легко. В доказательство прочту вам самолично часть либретто Полонского для моего “Вакулы”⁵. Пальчики будете облизывать!»

На мое предложение — прочесть самому, дома:

«Нет, нет, я сам и сейчас же... Я шепотом, буду осторожен — увидите».

Прочел вполголоса, спокойно, хотя местами не без легких порывов в голосе и жестах, причем за грудь и сердце, как бывало прежде, не схватывался ни разу; два раза останавливался, рисуя обстановку, представляя, как будут хороши некоторые артисты, в таких словах: «А какие там чертовщины будут! совсем особенные! Леонова и Сариотти — какой дуэт! А полет ведьмы из трубы на кочерге? а черевички, а сразу Петербург? Странно, да ново... На сцене впервые будут Екатерина, Потемкин et compagnie*. Так как au naturel ** не позволят, назову Фелица, Орлы и т. п.».

По окончании чтения:

«Ну-с, какова будет опера? А как легко, с каким смаком я буду ее писать! Это будет славное, веселое, артистическое far niente*** после “Юдифи” и “Вражьей силы”; тяжелых минут, душных, нетерпеливых выжиданий — не будет; работаться будет быстро, весело, легко... Какую я тут фантастику подпущу! чисто нашу! И какие новые звуки уже теперь копошатся у меня для “Кузнеца Вакулы”! Не знаю до сих пор, как назвать эту оперу... Волшебно-комическая? фантастическая? Рутинно... и не то. Просто “опера в 3-х действиях” и баста! а там — какая выйдет! Пусть чуют... Да уж и почуют... я это чую».

Приход Валентины Семеновны⁶. 3 часа. Обед.

После обеда, в 4 часа, Александр Николаевич сидел на диване, очень спокойно разговаривал с Валентиной Семеновной о сыне, о Впардо (дочери Полины Виардо-Гарсиа); он с восторгом припоминал, как эта певица исполняет музыку Глюка и баллады Ф. Шуберта; как о музыкантше говорил, что «таких серьезных артистов в полном смысле — очень мало»; удивлялся, между прочим, замечательной «нервичности» г-жи Виардо: «таким нервным может быть только глубокий артист»⁷.

Потом А [лександр] Н [иколаевич] шутил со своим сыном, рассказывал ему разные курьезные анекдоты. В 4¹/₂ часа Валентина Семеновна вышла в соседнюю комнату пить чай; я тоже взял оттуда свой стакан и воротился к А [лександру] Н [иколаевичу], сел у окна, где лежало большое собрание (почти всех) сочинений Р. Шумана, между которыми случайно попала увертюра к оратории Мендельсона «Paulus». Я отобрал неизвестные мне вещи Шумана и положил эту увертюру наверх А [лександр] Н [иколаевич] ходил по комнате, подошел ко мне, увидал ее: «Вы и это берете с собою?.. А кстати посмотрите, как Науман ловко подметил причину монотонности музыки Мендельсона; он основывает ее на однообразии ритма; как удачно он сгруппировал около тридцати тем из его разных сочинений, где господствующий ритм у Мендельсона — все один и тот же».

Взявши книгу Наумана, Александр Николаевич опять подошел ко мне, открыл упомяну-

_________

* и вся компания (франц.).

** под своими именами (франц.).

*** отдохновение (итал.),

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание