Выпуск № 9 (454) | 1976 - страница 46

остается в стороне: а каково качество этого сочинения?

Конечно, бывает, что неприятие яркого явления, условно говоря, нового стиля вызвано инерцией слухового опыта и ориентацией на какие-то совершенно другие художественные явления. Но если критикуется сочинение просто не очень интересное, а то и посредственное, то тогда объяснение этого факта слуховой инерцией есть просто очень красивое самоуспокоение. Отсюда — утешительный силлогизм: крупных не признавали; меня не признают; я — крупный. В этом привычном «равнении на вершины» мы как-то упускаем из виду, что нынешняя творческая практика (как, впрочем, и во все времена) крайне пестра, что она состоит не только из шедевров, но и из огромного числа средних опусов. Я считаю, что, наверное, главная вина здесь лежит на плечах критики. Видимо, критика находится еще в таком состоянии, что она не может (не всегда, во всяком случае, может) объяснить, почему же не принимается данное сочинение, почему оно не встречает большого общественного признания? Неужели только потому, что оно написано в до мажоре? Или, напротив, в серийной технике? А ведь, мне кажется, мы уже давно договорились: это обстоятельство вообще не является самостоятельной общественной проблемой, что сформулировано и зафиксировано не каким-то одним исследователем, а в документах наших общесоюзных пленумов, съездов, в печатных дискуссиях. Я помню, что еще на IV съезде СК СССР в 1968 году в центральном докладе была высказана мысль о том, что решающими для музыки являются концепции, национальная характерность, талант, тема, но ни в коем случае не отдельные средства. Если еще и поныне возникает спор собственно и только о средствах как таковых, то это свидетельствует о том, что мы сами не умеем удерживаться на том уровне, до которого уже поднялась наша общественная мысль. Мы это формулировать умеем, а вот пользоваться в своей повседневной практике, видимо, еще не умеем.

Учиться анализировать качество музыки — единственная возможность, которую предоставляет нам сама музыка для нормальной творческой жизни. Вы говорите о «штыках». Что ж, «штыки», если они действительно есть, — это всегда плохо, направлены ли они со стороны критики или в сторону самой критики. Но другой полюс — сплошное захваливание. У нас даже о молодом композиторе иной раз пишут так, что для Бетховена слов не хватает: «Проблему войны и мира, любви и смерти поднял в своей поэме выпускник консерватории такой-то». То же самое относится и к исполнительству. При этом — известно: когда собственно критическая оценка дается мимоходом, без развернутой аргументации, — она вызывает недоверие, даже если высказана как присоединение к подробно доказанному и авторитетному суждению («Литературная газета» в связи с этим недавно справедливо писала о том, что совершенно неправомерно предъявлять к такого рода «присоединениям» требование развернутого анализа). А вот когда столь же мимолетно утверждается величие опуса начинающего автора, — это не вызывает беспокойства. Потом все удивляются: как же так? Откуда, по выражению Андрея Мелитоновича, «армия болванчиков»?

Несомненно, в неизменной и глубокой доброжелательности нуждается художник, особенно молодой художник. А еще? А еще — критик, особенно молодой критик. Но нельзя забывать, что прежде всего в доброжелательности нуждается сама музыка и воспринимающий ее человек; его интересы, его вкус, его способность верно ориентироваться в мире искусства — дороже всего. «Не пишите рецензий для писателя, пишите для читателя!» — к этому ведь еще Горький призывал критиков...

Еще одна важная проблема связана с тем, что теперь оценка музыкальных явлений стала достоянием широких масс слушателей. И это, безусловно, очень радостно и знаменательно: в стране, где осуществлена подлинная культурная революция, иначе и быть не может. Кстати, бывает и так, что представители иных профессий живей, острей и в конечном счете тоньше понимают искусство, чем иные музыканты. И все же эстетическая взыскательность, выработка критерия идейности и художественного качества, обоснование и применение его на конкретной практике, борьба за то, чтобы он стал катализатором массового эстетического вкуса, — есть кровное дело, общественная и нравственная обязанность творческих союзов. Процесс этот очень сложен; каждый, участвующий в нем, действует теми средствами и приемами, которые ему, так сказать, по плечу. Я всегда была убеждена в том — и здесь я полностью согласна с выступающими, — что надо откровенно высказывать свои мнения. Высказывать сегодня, сейчас, и именно по спорным, сложным вопросам (о несложных и спорить нечего!). Неправота не страшна: в атмосфере честного разговора, честной полемики, исключающей амбициозность и групповщину, легче доказать чужую неправоту, легче осознать собственную...

Итак, давайте говорить о качестве музыки. (Технологические химеры-фетиши

оставим теоретикам-«интервалистам»). На этом пути преодолено уже немало сложностей. Но многое, очень многое еще предстоит сделать, многое и трудное, ибо, как говаривали классики диалектики, это слишком большая нежность по отношению к вещам — полагать, будто они лишены противоречий. И не коллекционирование разногласий нужно нам, а консолидация творческих усилий, полное изгнание из нашей среды какой бы то ни было предвзятости по отношению к стилям и жанрам как самого искусства, так и науки, критики, публицистики.

*

С. Насидзе

Тема нашего разговора — традиции и новаторство — очень популярная сейчас тема не только в музыкантских кругах, но и вообще во всех областях духовной и культурной жизни. Я, как и другие выступавшие, тоже считаю разделение этих понятий механическим, и если учесть, что негласно под рубрикой новаторства обычно значится все хорошее, а под рубрикой традиций — все слабое, то такое разделение мне кажется в определенной степени вредным. Еще и потому, что любое оригинальничание, вплоть до шарлатанства, нередко выдается за «новаторство», а композиторы, пишущие в совершенно разных манерах, разных стилях, не довольствуются тем, что их просто хвалят, но обязательно хотят, чтоб их считали новаторами. Слово «новаторство» превращается в обиходный термин, и вроде бы даже легко стало быть новатором. На самом же деле новаторы — прав А. Баланчивадзе — явление редкое. В истории их можно перечислить по пальцам. Даже очень талантливые, интересные и самобытные художники не всегда были реформаторами. Я скажу больше: многие крупнейшие музыкальные явления не были новаторскими.

Чтобы моя мысль была ясна, скажу, как понимаю новаторство. Это, во-первых, особый характер таланта; на мой взгляд, здесь требуется творец, который открывает возможности искусства, до тех пор неизведанные, позволяющие расширить рамки данного искусства. Вот, например, Монтеверди — он, бесспорно, новатор. И не только потому, что стал родоначальником нового жанра, а потому, что для своего времени открыл новые грани, новые перспективы творчества. Бетховен также, безусловно, был новатором, потому что он выдвигал такие проблемы, поднимал такие темы и идеи, которые до него были совершенно неизвестны и даже казались непостижимыми для искусства. Бах — это величайшее, огромное явление, о чем, конечно, спорить не приходится; его значение в том, что он завершил большую художественную эпоху, впитал все достижения музыкального искусства своих предшественников, подняв их на новую высоту. Существенно нового, как мне представляется, он ничего не открывал, но суммировал то, что было до него, и может быть, не случайно после смерти Баха его музыка очень долгое время не звучала. Если сравнить Брамса с Вагнером, то первого, на мой взгляд, нельзя назвать новатором, хотя он конечно и выдающийся композитор, а Вагнер был новатором. Или же возьмем Мусоргского и Чайковского. Мусоргский, бесспорно, новатор, потому что внес совершенно новые ладогармонические элементы не только в русскую, но и в мировую музыкальную культуру, его традиции продолжают жить и по сегодняшний день. А вот Чайковский опирался на уже известные художественные явления и, синтезируя их, создал только для себя характерную музыку.

Словом, новаторство — особое качество. Можно быть великим композитором и не быть новатором (в моем личном понимании). Мне кажется, что не следует разбрасываться этим термином, надо быть осторожным в суждениях на данную тему.

*

Г. Торадзе

Моя реплика адресуется предыдущему оратору, С. Насидзе. Я согласен с тем, что таким емким понятием, как новаторство, разбрасываться ни в коем случае не следует. Меня, так же как и Насидзе, и многих других, раздражает необдуманное — с легким сердцем — раздаривание ярлыков и ярлычков «новаторам», но, по-моему, мой коллега «перегибает палку», отказывая в этом почетном звании выдающимся творцам прошлого. Он говорит, что можно быть великим художником и не быть новатором. Мое глубокое убеждение: все великие художники только тогда и становятся по-настоящему великими, когда проявляют себя как новаторы...

Гениальность определяет, конечно, время. Вот понадобились многие десятилетия, прежде чем Мендельсон заново открыл Баха. Конечно же, Бах был не только уникальным мастером, но выдающимся новатором в самом широком смысле этого слова. Ибо он не только завершил определенный этап (это мы знаем по учебникам), но и наметил широчайшие перспективы перед искусством будущего...

*

А. Цулукидзе

Здесь говорили о том, какие годы выдвинули новаторов в грузинской музыке, или ка-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание