Выпуск № 6 (451) | 1976 - страница 52

83. Н. А. Римский-Корсаков — В. И. Бельскому

Любенск, 15 июля 1907.

Дорогой Владимир Иванович,

присланное Вами изменение стихов в приветствии солнцу само по себе оч[ень] хорошо, но совершенно нарушает прежнюю расстановку слов и тем меня ставит в тупик, так как пение фиоритурное, т. е. требующее, во-первых, удобных гласных, а во-вторых — словечек, приличествующих распеву, и мною все это было с превеликим трудом устроено с прежними стихами, а теперь ничего не выходит, и я не знаю, как быть, так как вещь сочинена и инструментована. Сверх того, я уже Вам высказывал некоторое свое недоумение по поводу содержания стихов привета. В недоумение меня приводит также стих:

«К нему, забыв и страх и грех».

Странно звучит в устах Царицы — грех; казалось бы, ей не подобало бы упоминать о грехе. Почему также стих:

«Любви запретной и святой»?

Разве в ее царстве любовь запретна? Не сделать ли «любви свободной»? «Теплый кров» меня тоже смущает, ведь это не северная страна.

Обо всем этом следует потолковать при свиданьи, а письменно невозможно.

Желал бы знать редакцию славленья в 12 стихов, так как стихи:

«Обезьяна стран далеких,
Царский родич, очевидно»,

меня мало удовлетворяют, особенно слово очевидно — в пении.

Зачем также Царица говорит:

«Рать твоя мне не опасна,
Войска много у меня».

Она, которая, воюет без рати и побеждает одной красотой, вдруг ссылается на войско, да и ссылка делается ни с того, ни с сего:

«Я, пожалуй, и согласна»

— согласна выйти за Додона, об какой же неопасности рати идет речь¹?

Что Вы разумеете под знойной чувственностью в инструментовке? Инструментую, как умею и как до сих пор это делал; но если знойная чувственность требует такого же реального выражения, как страдания Ивана Крестителя, когда ему отрезают голову в «Саломее»², то я ее изгоняю, ибо допускаю только красоту, а «страстные, дикие звуки», не того... А насчет красоты целого в инструментовке, о которой Вы пишете, скажу, что я всегда был экономен в оркестровом хозяйстве и употреблял блюда по времени года, а на этот раз экономия моя заключалась в воздержании от гобоев и англ[ийского] рожка, которыми я имею в виду изобразить восточные духовые инструменты и которые для этой цели я долго приберегал и на показ не выставлял <…> Спасибо за все.

Ваш Н. Р.-Корсаков.

P. S. Шемаханская царица посылает Вам несколько лепестков роз из тех, которыми она посыпает пол в своих теремах.

84. Н. А. Римский-Корсаков — В. И. Бельскому

Любенск, 22 июля 1907.

Дорогой Владимир Иванович,

довел партитуру до рассказа Царицы. Надо сделать некоторую остановку. Во-первых, устал так, что свет не мил, а во-вторых, ранее отделки рассказа надо вернуться к вступлению, с которым он имеет много общего. Дело в том, что я вступлением недоволен, а именно тональностью H-dur, и это недовольство давно уже свинцом лежит на сердце. После первых тактов вступления c-moll, должен быть переход на A-dur, а не на Н.

Последний холодноват и несколько высок по тесситуре; далее же речитатив Звездочета должен остаться в прежней тональности (начиная с аккорда Es-dur), и вот предстоит задача: оставив начало c-moll и речитатив в прежней тональности, сделать всю середину на 1 тон ниже.

В общих чертах новые переходы я придумал, но в подробностях — нет. Партитуру надо вновь написать, тем более, что я и в самой оркестровке кое-чем недоволен.

Начало рассказа приходится на 86-й стр[анице] партитуры, так что II-е действие пожалуй выйдет не короче I-го. Это было бы хорошо, если б не партия Царицы, которая, боюсь, окажется безмерно велика и утомительна. Как бы не сесть с ней в лужу.

Неужели Вы так и не соберетесь в Любенск? Так бы надо повидаться, а что-то боюсь.

Любящий Вас Н. Р.-К.

85. Н. А. Римский-Корсаков — В. И. Бельскому

Любенск, 3 августа 1907.

Дражайший Владимир Иванович,
вчера дописал оперу до конца¹. Гимн и последний хор — без пропусков. Сегодня проиграл: длительность 25 минут. Каково? Не так уж мало. Не смею мечтать, чтобы Вы в воскресенье или понедельник решились бы приехать прослушать.

Будьте здравы. Поклон.

Н. Р.-К.

86. Н. А. Римский-Корсаков — В. И. Бельскому

Любенск, 4 августа 1907.

Дражайший Владимир Иванович,

1) Начало вступления к опере будет такое:

Кажется, что не худо? Опера — «Золот[ой] петушок», а потому с него и начинается, а во вступлении, следовательно, будут показаны все фантастические лица: Царица, Звездочет и Петушок.

2) Милый, хороший, добрый, превосходный Владимир Иванович! Сделайте так: по окончании последнего хора со словами: «Что даст новая заря?» быстро спускается антрактовая занавесь, и выходит Звездочет; обращаясь к публике, он говорит, что показал ей смешные маски, и она может идти спать «до зари» и «до петуха». Проваливается; громкий мотив Петушка на трубах в том же тоне, как и вначале, но с гармонией и окончанием ff на аккорде As-dur или на увеличенном [fis c as]. Звездочету надо дать 4, 6 или самое большее — 8 стихов.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание