Выпуск № 9 (442) | 1975 - страница 12

говорных диалогов. Здесь есть непривычная для музыки к драматическому спектаклю глубина замысла, небывалый размах и логичность в его осуществлении, наконец, строжайшая обдуманность выразительных средств. Все перечисленное позволяет определить музыкально-поэтический компонент спектакля как своеобразно задуманный цикл со сквозным замыслом и развитием. В драматургии этого «цикла» черты собственно музыкальной формы органично взаимодействуют с той нагрузкой, которую тот или иной фрагмент несет в конкретной сценической ситуации.

Отмеченные точным и зрелым мастерством, стихи и музыка раскрывают тему подвига, как бы поворачивая ее к юному слушателю разными гранями, внешне очень друг с другом несхожими... Но воплощаемая в них жизнь едина, и, когда окончен спектакль, мы осознаём ту истину, что стихи и музыка, несмотря на очень разные скрытые в них чувства и помыслы, есть завершенное художественное целое. Оно выстроено по своим внутренним законам и образует строго согласованное стилевое единство художественных устремлений двух авторов — поэта и композитора.

...Светлая юношеская мечта — вот настроение первой песни («Птица»). Ею открывается действие. Открывается предельно неожиданно, ибо звучит эта неторопливая песня, эта лирическая эклога... в прокуренном до одури гитлеровском застенке. Как она сюда попала, как сохранилась в этих стенах, один вид которых вызывает ужас? Прозвучи она в обыкновенной мирной обстановке — и, может быть, мы не упомнили бы неброскую ее красоту, ее отдающее даже, пожалуй, ленцой умиротворение. А здесь она вырастает до значения символа, ибо само ее присутствие здесь, в стане врагов, есть подвиг души. Она — внутренний монолог каждого юного краснодонца-подпольщика, и ее простые слова несут в этой конкретной обстановке поэтический образ Родины, прекрасный и немеркнущий.

Ты куда течешь, речка малая,
Доброту свою сохраня?
Там, за далями, за туманами,
Море синее ждет меня.

Ты куда летишь, птица быстрая,
Может, я с тобой полечу...
Там, за тучами, небо чистое,
Повидать его я хочу.
Я хочу понять небо синее,
Высоту его, глубину.
Я взлечу — и там крылья сильные,
Крылья добрые распахну.

Именно простота, ненавязчивая, некрикливая лиричность этой песни (обратим внимание на спокойно-«колыбельные» ритмы аккомпанемента, на мягко льющуюся, «вьющуюся» вокруг одних и тех же звуков мелодию) придают ей значение символа душевной устойчивости героев. Это их уверенность в своей правоте, в своем праве на мечту, связанную с будущим. Так бытовая песня приобретает и функцию философского — пусть в лирической форме — обобщения, прочерчивая ясную и нравственно безупречную жизненную перспективу. А если иметь в виду дальнейшее построение музыкально-поэтической (или, если угодно, поэтико-музыкальной) драматургии, то песню «Птица» надо считать первой вехой на пути утверждения поэтом и композитором идеи оптимистического восприятия мира юными краснодонцами.

Эту главную, ведущую мысль: вскрыть сущность поведения комсомольцев-подпольщиков, их уверенность в жизненности принципов той страны, той идеологии, в которой они воспитаны старшими, — поэт и композитор последовательно раскрывают подобно частям «микросимфонического» цикла. Если выстроить подряд, вне пьесы, написанные к ней стихи и музыку, мы убедимся, что их чередование имеет в своей основе, как говорилось уже, собственные логические законы, близкие тем принципам, по которым сочиняется обычно вокально-инструментальный цикл.

В то же время каждый фрагмент, как отмечалось, крепко-накрепко связан с той конкретной ситуацией пьесы, в которой он возникает. Связан — нередко по принципу контрастности.

Таким вот драматически напряженнейшим контрастом звучит следующий музыкально-поэтический фрагмент — «Монолог Сергея Тюленина». Предшествующие ему ситуации пьесы документально просты и даже обыденны: Сережа знакомится в попутной машине с Валей Борц, потом приходит в родной дом. И тут сразу же резким взрывом звучит музыка, рассказывая о том, что довелось испытать юноше, впервые увидевшему смерть собственными глазами. Музыка чутко передает и первое оцепенение, и, затем, все растущую уверенность Тюленина в своих силах, в решении бороться с врагами. Так завязывается второй узелок музыкально-поэтической драматургии: монолог Тюленина утверждает, подобно лирическому адажио в симфоническом цикле, ведущее чувство одного из героев.

Третье драматургическое звено композиции Рождественского — Фельцмана — «Песня о доверии» — переключает эмоции из сугубо личного плана (переживания Олега по поводу встречи с Леной Позднышевой) в план

общий. «Ты п-продешевила!» — вот предельно прозаичная реплика Олега, убегающего из дома Лены при виде готовящейся там вечеринки с вражескими офицерами. И — звучит новая песня, «лейтмысль», которой — как это ни кажется неожиданным в описанной ситуации-слова: «Вера в людей, вера в людей — главное наше оружие!»

Нисколько не греша против правды — как той, что лежит в основе документального материала пьесы, так и правды художественной, — поэт и композитор заостряют тему доверия к человеку как прекрасную и светлую, истинно гуманистическую черту, свойственную именно советскому гуманизму. Она, эта черта, — частное выражение все той же идеи: утверждения высоконравственного начала души комсомольцев-героев.

Оскар Фельцман этой песней продолжает развивать экспонированный «Птицей» романтически-одухотворенный музыкальный образ спектакля. Свежесть и строгость гармонических красок, броский лаконизм мелодики, четкая фактура, форма роднят эту отличную песню-марш с гражданскими песнями мастеров старшего поколения (и раньше всего, пожалуй, с некоторыми произведениями Вано Мурадели). Но есть в «Песне о доверии» и типично «фельцмановское». Оно в удачно найденной, легко запоминаемой, очень современной по контурам музыкально-поэтической интонации: «Снова зовет яростный день, нервы гудят натруженно». В этой фразе чувствуется как будто волнение «от авторов», а не обычное портретирование.

И Алексин, и — в еще большей мере — поэт и композитор нашли место для воплощения чистой, ничем не омрачаемой лирики в этой документальной пьесе. И в сценарии, и в работе Рождественского — Фельцмана выполнено это с отличным чувством такта, стилистически точно, тонко. В пьесе — просто встреча Олега и Нины, которых знакомят в интересах общего дела. Никаких лирических слов друг другу герои не говорят. А «за кадром» звучит песня «Встретились два человека». В ней ни слова «любовь», ни громко декларируемых эмоций. Но во внешне простых, даже, можно сказать, непритязательных стихах, в близкой им своей безыскусностью музыке (скромный бытовой вальс!) разлита этически высокая атмосфера чувства столь светлого и нежного, столь целомудренного, что его не назовешь даже первой любовью, а вернее всего — предощущением ее.

Образ этой песни далеко не так однозначен, не так прост, как это представлялось после первого знакомства с ним. В ней много творчески переплавленных автором ассоциаций. Мы думаем, вслушиваясь еще и еще раз в эту песню, и о русском бытовом романсе, и о воздействии песенной лирики Дунаевского; мы думаем и о некоторых полюбившихся Фельцману традициях распева мелодии, характерных, в частности, для искусства французских шансонье, но вполне переосмысленных им и обращенных себе на службу (здесь — с целью создать настроение непринужденного лирического высказывания). В этой песне — по-фельцмановски грациозной, изящно отделанной, мастерски отработанной и вместе с тем одухотворенной — словно сейчас рождаемая лирическая импровизация. И мы понимаем: автор музыки утверждает еще одно очень важное качество героев — присущую им, впитанную ими из опыта старших культуру чувства.

Песней «Встретились два человека» достигается главная лирическая кульминация музыкально-поэтического образа спектакля. Затем следует, в соответствии с развитием действия, переключение в драматический план.

Это не простое переключение. После столь значительного «узла», как предыдущий фрагмент, авторы выбирают для следующего музыкально-поэтического обобщения сцену увода на казнь коммунистов Шульги и Валько. Звучит песня «Мы уходим, товарищ». Прекрасные стихи написал для нее поэт:

Мы уходим, товарищ,
Ты не жди нас обратно.
Мы уходим, растаяв,
Словно звезды во мгле...

Но останется правда,
Большевистская правда,
Настоящая правда
После нас на земле!

Музыка насквозь пронизана интонациями русских революционных песен-маршей, песен-гимнов. Есть в ней отзвуки траурной «Замучен тяжелой неволей», но всего сильнее, пожалуй, отсветы мужественных интонаций «Орленка» В. Белого (можно сравнить, например, фразу «но останется правда» с интонацией «не хочется думать о смерти, поверь мне»). Звуча как эпитафия коммунистам, песня «Мы уходим, товарищ» воспринимается и как эпиграф к судьбам юных героев. Это, конечно, и их песня-завещание, песня-исповедь. От этого эпизода протягиваются образно-стилистические нити к последним двум — песне-манифесту «Завтра» и песне-эпилогу «От имени павших в бою».

Стихи, написанные Рождественским для этих завершающих номеров, заставляют вспомнить отчасти о его же «Реквиеме». Речь идет, конечно, не о каких бы то ни было по-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание