Выпуск № 1 (434) | 1975 - страница 9

принадлежащая ленинградцу Геннадию Банщикову. Вот вам уже целая серия новейших оперных транскрипций Гоголя, интересно продолживших опыт «Женитьбы»! Конечно же, эту современную оперную «гоголиану» не следует рассматривать как случайную дань моде: гоголевские сюжеты с их богатством характеров и неподражаемой меткостью бытописания давали повод для пытливых исканий в русле реалистической декламации, для проникновения в сферу сложных человеческих переживаний.

Александр Холминов хорошо известен любителям музыки как автор нескольких опер («Оптимистическая трагедия», «Анна Онегина», недавно завершенный «Чапаев»), а также как создатель недавно прозвучавшей Симфонии и повсеместно признанных патриотических песен. В камерной дилогии на сюжеты Гоголя раскрылись неведомые ранее черты его дарования: живое чувство юмора, чуткое внимание к распетому слову, гибкость передачи речевых интонаций, оркестровая фантазия. Он сумел вдумчиво прочесть обе классические «петербургские повести», услышать скрытую в них музыкальность, воспроизвести в звуках смешные или трогательные, забавные или отталкивающие черты гоголевских героев. У композитора есть настоящий юмористический дар, способность наблюдать смешное и выражать его броскими музыкальными штрихами — качество, доступное лишь немногим. Он легко владеет изобразительными ресурсами оркестра и умело использует приемы сжатых симфонических «вторжений» и «комментариев», непрерывно сопровождающих оперную декламацию.

Очень удачен выбор сюжетов: обе повести Гоголя — «Шинель» и «Коляска» — резко контрастируют и в то же время дополняют друг друга. Это две различные ипостаси гоголевского смеха. Горький «смех сквозь слезы», обличающий пороки жестокого и несправедливого сословного общества,— и язвительный юмор анекдота, весело высмеивающий нелепые и глупые стороны бытия. Критики не раз напоминали о том, сколь широк диапазон смешного у великого русского сатирика: «Смешон Чертокуцкий в “Коляске” Гоголя, но смешон и Акакий Акакиевич в его же “Шинели”, хотя поистине бездна лежит между характером смеха в данных произведениях», — подметил один из литературоведов³. В музыке эта контрастность воплотилась в создании слитного двухчастного цикла: скорбное анданте («Шинель») и уморительно веселое скерцо-финал («Коляска»), следуя друг за другом, как бы образуют сложное «единство в многообразии».

Холминов легко обошелся без помощи литераторов и построил оба либретто на нетронутых диалогах Гоголя, лишь очень осторожно дополнив их скупыми репликами. (Когда-то Мусоргский, шутя признавался по этому же поводу: «Не хватает текста — сами кропаем! — и ничего, ладно выходит...») Так возникли важные разделы либретто, написанные самим Холминовым на основе бережного воспроизведения и «пересказа» гоголевского повествования: например, монолог-рассказ Башмачкина о страшном ночном ограблении или маленький монолог жены Чертокуцкого о вчерашних шалостях ее легкомысленного супруга. Особенно хорошо легли на музыку чисто диалогические эпизоды, где герои обеих повестей даны в мирных разглагольствованиях или конфликтных словесных схватках. Таковы лучшие сцены дилогии, оказавшиеся наиболее выигрышными для исполнителей и интересными для аудитории: в «Шинели» — сцена у портного Петровича и кульминационная сцена-«поединок» Акакия Акакиевича с Значительным лицом; в «Коляске» — диалог Чертокуцкого с Генералом и полифонически многоплановая сцена прибытия гостей. Остроумно применена драматургия «наплывов», условных переключений действия с помощью внезапного «высветления» возникающих на сцене персонажей. Здесь Холминов проявляет себя как чуткий драматург, хорошо знающий возможности современного театра. Большая роль при этом отводится световым эффектам, помогающим быстрой смене коротких эпизодов при минимуме внешних аксессуаров.

Несколько раз композитор позволяет себе дополнить гоголевское повествование собственными сюжетными решениями. Таких случаев немного, но все они продиктованы самой сущностью музыкально-сценического развития. Так, первая картина «Коляски» открывается забавнейшим «ансамблем смеха»: ублаготворенные сытным обедом и щедрыми возлияниями, господа офицеры весело хохочут над анекдотом Пифагора Пифагорыча; оперное действие сразу начинается «на высокой ноте» раскатистого безудержного хохота.

Еще более примечателен в этом плане финал этой же оперы. Как известно, «Коляска» Гоголя завершается тем, что разгневанный Генерал, обнаружив спрятавшегося от гостей Чертокуцкого, немедленно покидает усадьбу вместе со всей свитой. В опере эта умори-

_________

³ См. предисловие А. Дермана к кн.: А. Чехов. Избранные произведения. М., 1948, с. 7.

тельная концовка выливается в комичнейший эксцентрический танец. Согласно сценической ремарке композитора, Чертокуцкий, «выделывая самые невероятные антраша, пускается в пляс». Генерал же, «не выдержав комизма этой сцены, начинает улыбаться и потихоньку отбивать такт»... Вся заключительная сценка сопровождается каскадной галопадой, звучащей как хлесткое авторское резюме, в котором вновь выплескивается наружу волна гомерического смеха. По своей ошеломляющей условности, продиктованной, однако, самим смыслом сценической интриги, эта концовка перекликается со знаменитой «немой сценой» из «Ревизора»: в обоих случаях воздействуют, казалось бы, «нереальные», но жизненно оправданные секреты комедийной драматургии...

Еще один пример вполне обоснованного авторского «самоуправства» — заключительная сцена «Шинели». Горячечный бред и предсмертные проклятия Башмачкина сменяются заупокойным пением невидимого хора. Аскетическая просодия женского хора (четыре-пять низких голосов) исполнена суровой скорби. Снова перед нами оригинальное авторское решение, в котором безотказно действует «увеличительное стекло» эмоционально обобщающей театральной музыки.

Конечно, оба сюжета могли бы дать повод и для более развернутых драматургических построений — со всякого рода дополнениями и вставными дивертисментами. Лет этак 35–40 назад опытный либреттист запросто сделал бы из «Шинели» многочастную эпопею с хором, балетом и ансамблями. В ней были бы производственная ария Петровича, прославляющая трудовую доблесть швейников, большой цикл танцев на именинном вечере (чиновничий вальс, кадриль, полька-мазурка), а кончалось бы все патетическим хором разночинцев Васильевского острова и обличительной каватиной прозревшего Башмачкина... Холминов предпочел более скупые структуры и более бережный подход к авторскому оригиналу. Вероятно, он в этом был прав (хотя в некоторых случаях напрашивались и более развернутые ариозные «выходы»...).

Зато уж как блистательно «играют» филигранно отточенные гоголевские фразы, естественно введенные в оперную ткань! Здесь и горькие ламентации пришибленного Башмачкина («Оставьте меня! Зачем вы меня обижаете?..»), и распекающие выкрики Значительного лица («Да как вы смеете!..»), и нежные сентименты любвеобильной супруги Чертокуцкого («Как сладко спит мой Пульпультик...»), и туповато рубленые реплики Петровича («Нет, нельзя поправить, худой гарде-

Рисунки В. Горяева к повести Гоголя «Шинель»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Рисунки В. Горяева к повести Гоголя «Шинель»

Содержание