Выпуск № 1 (434) | 1975 - страница 23

ку, структуре. Образность музыки от этого отнюдь не меркнет; напротив, живость характеров, естественность темпов, натуральность речи во многом обязаны определенности каждого звука, действенности его драматургической функции.

В хорошем театре воля музыкального руководителя неотделима от мастерства всего исполнительского коллектива. Их взаимосвязь настолько органична, что затрудняет ясное ощущение «демаркационной линии»: что идет собственно от дирижера и что остается «нерастворимым» вкладом певца — настолько идентично понимание ими формы целого, ее логики, соотношения частей и, конечно, самого характера действия.

В отличие от одного из самых блистательных рыцарей современного дирижерского пульта Герберта Караяна, принимавшего участие в прошлых гастролях La Scala, Аббадо приехал к нам без особенного нимба славы, но его отточенное мастерство, глубина и свежесть интерпретации снискали ему огромную аудиторию благодарных ценителей прекрасного.

*

В беллиниевской «Норме» есть все для жгучей драмы. Сюжет, включающий мотив из «Медеи» (жизнь собственных детей брошена на чашу весов не только мстительным чувством обманутой любовницы, но и побуждением любящей матери, опасающейся сиротской доли своих чад); идея социальной борьбы, освобождения Родины; наконец, мысль о неизбежности возмездия, правосудия. И есть самостийная красота музыки. Если «Норма» в каком-то смысле и «устарела» (странное вообще определение, явно не вяжущееся с сутью искусства!), то только потому, что время здесь как будто течет медленнее, чем мы привыкли в опере.

Но потери в одном «измерении», по логике принципа дополняемости, лишь сильнее оттеняют свойства «другого измерения», в данном случае — искусства bel canto.

Человеческий голос, будучи зеркалом души, поэтичен, он — язык прекрасного. В эстетике bel canto и отразилось чувство красоты вокального звука. «Норма» в этом смысле останется своего рода непревзойденным шедевром; даже речитативы в ней воспринимаются как временные отклонения от главного русла беспрерывно пульсирующей песенности. В «Норме», при желании, можно усомниться во всем: в страстях и вызывающих их причинах, в тематическом материале и драматургических принципах организации музыкальной формы. Но искусство самого пения — оно здесь неуязвимо!

«Тесто» «Нормы» замешано на столь обычных компонентах итальянской оперной драматургии 30–50-х годов прошлого столетия, как героика и лирика: борьба друидов против римского владычества и любовный треугольник порождают двойной конфликт, лежащий в основе либретто. Музыкальное претворение его далеко не равнозначно: сфера героического была в свое время крупным завоеванием, но сегодня производит впечатление стереотипа, преодоленного в процессе развития искусства, и даже не лишена некоего наива. Отсюда и отношение к соответствующим эпизодам. Да, хоровые массы звучали великолепно. Мы ощутили очарование тайны заговора, любовались шествием воинов, их «массовой песней», слышали торжественные клятвы и восторженные крики, и тем не менее, думается, все эти фрагменты не способны были по-настоящему захватить слушателя.

Другое дело лирика и ее основной «инструмент» в опере Беллини — кантилена, в том числе и в хоровом звучании: итальянцы сумели очаровать аудиторию безграничной стихией пения.

Солисты La Scala в особых рекомендациях не нуждаются. Каждый спектакль отличался высокой культурой, певческим мастерством, слаженной работой всего исполнительского механизма. Заметим только, что более интересными, как, впрочем, и в первый приезд миланцев, оказались женские голоса — М. Френи, К. Риччарелли, Дж. Круц-Ромо, Р. Кабаиванска, М. Кабалле, Ф. Коссотто... В «Норме» заняты М. Кабалле (Норма) и Ф. Коссотто (Адальжиза). Это их спектакль, их вечер, их триумф. Обе они обладают голосами редкой красоты, тончайшей виртуозностью, сценическим обаянием.

Разумеется, в «Норме» заняты и другие исполнители, среди них — И. Винко (Оревозо) и Дж. Раймонди (Поллион). Партия Поллиона сложна, она требует огромной творческой самоотдачи. Этот образ раскрывается в основном в диалогических сценах, и Раймонди показал себя прекрасным ансамблистом. Дуэты Поллиона с Флавием (С. Порцано), Адальжизой и особенно с Нормой — органичный сплав голосов, в котором каждый исполнитель сохранял свою индивидуальность.

Правдиво обнажает Раймонди два психологических плана каватины «Пред алтарем Венеры в Риме со мной Адальжиза стояла» — силу чудесных любовных грез и ужас, вызванный появлением призрака, предрекшим возмездие. И в зависимости от внутренней динамики рассказа происходит переключение голоса в разные «эмоциональные регистры»: поначалу в нем страсть и сладостность, в конце же — оцепенение...

Особый разговор — о знаменитой «Casta diva», молитве Нормы, мелодии, некогда восхищавшей Шопена и сегодня пленяющей просветленной и возвышенной печалью. До чего же прекрасна была она в устах Кабалле! Как много женственности и утонченной эмоциональности вложила певица в звуковую палитру этого ноктюрна, этой симфонии ночи! Воистину «Casta diva» столь же мало нуждается в театральной площадке, как шубертовская «Ave Maria» в церковном алтаре. Великолепным был переход темы от солистки к хору, когда капризные обороты вокализа словно воспарили над плывущей «внизу» мелодией. Очень проникновенно звучит у Кабалле обращение к детям, в которое она вложила, кажется, весь жар сердца.

Богатые исполнительские возможности таит в себе музыка Адальжизы. И эти возможности были полностью использованы Ф. Коссотто. Ее Адальжиза изваяна с уверенным мастерством и живостью непосредствен-

Адальжиза — Ф. Коссотто

ного чувства. Отлично проводит певица первую сцену и дуэт с Поллионом, раскрывая сложную динамику противоречивых переживаний — непреодолимое влечение к чужестранцу и готовность поступиться любовью во имя долга. Смятенные ее фразы прерываются широкими мелодическими волнами («О, защити меня, господи, погибла я»), в которых голос Коссотто обретает характерный блеск.

Любопытно, что в кульминации сцены размолвки влюбленных музыка предвосхищает мелодию каватины Риголетто «Куртизаны, исчадье порока...»; у Коссотто этот фрагмент звучит с большой экспрессией. Конец же дуэта дышит восторгом и согласием. Своеобразие драматического конфликта «Нормы» таково, что соперницы не враждуют между собой. Сам факт их соперничества открывается им неожиданно, вызывая взаимное сочувствие и заставляя искать друг у друга помощи. Но это — по сюжету. А с точки зрения исполнительского искусства спектакль превращается в «поединок» Кабалле и Коссотто. Их дуэт — унисон, унисон печали, тем более трудна артистическая задача — в двуединстве сохранить рельефность каждой линии. Вместе с тем этот дуэт — блестящий концерт, если можно так выразиться, концерт с «многообразной программой», включавшей и драматические и лирические страницы, наполненные нежностью и пылкой страстью. В некоторых эпизодах его ощущались живые традиции бытового музицирования, его проникновенная сердечность и наряду с этим рафинированная отточенность звуковедения.

Обе актрисы обнаруживают великолепную способность переинтонирования. Поэтому характерный грустный мотив («Меня постигла та же участь»), из которого и вырастает весь тематический материал партий обеих героинь, подвергается непрестанному психологическому варьированию. С большим подъемом прозвучала в исполнении итальянских певиц и финальная Стретта: сверкающая легкость высоких нот, изящество пассажей, ювелирная филигранность каденции. С виртуозным блеском было исполнено и последующее трио (Поллион — Адальжиза — Норма), в котором стихия кантилены вновь оказалась «в фокусе». Точность интонирования, ансамблевая чуткость особенно ощущались в моменты параллельного движения голосов.

Подытоживая впечатления от искусства Кабалле и Коссотто, скажу: трудно воспринимать их в контексте драмы из языческих времен. Мы почувствовали эхо совершенно иной культуры, куда более близкой нам даже в сравнении с эпохой Беллини, близкой именно своим психологическим тонусом.

В заключение — несколько слов об оформительской стороне спектакля. Она, увы, не столь совершенна. Построить на сцене адекватную музыке «декоративную атмосферу» невозможно хотя бы потому, что содержание того и другого лежит в различных плоскостях. В «Норме» самым простым было бы воссоздать правдивую картину быта, рельефный ландшафт. То, что предложил художник М. Чероли, не вызывает особого энтузиазма: в центре сцены возвышается некое абстрактное сооружение, долженствующее изображать друидскую святыню. Оголенные кубы, странное изваяние, где наиболее рельефно различимы кисти рук, как-то «безжизненны» и мало вяжутся с характером музыки...

*

«Реквием» — единственное сочинение, которое миланцы повторили из репертуара своих прошлых гастролей в Москве. Сакраментальное «а вот у Караяна...» создало немалые трудности для восприятия этой работы. К тому же внезапно заболевшую Коссотто пришлось заменить дублершей, которая, к сожалению, не вполне вписалась в ансамбль, и звуковая несбалансиро-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Адальжиза — Ф. Коссотто

*

Содержание