Выпуск № 1 (434) | 1975 - страница 18

ха, шлепает и шлепает, вцепясь обеими руками в сиденье. Так как часов у нас нет, и долго еще не будет, время определяется по джентльменскому соглашению: 1) качающий воздух накачивает его до самой высокой отметки — плюс; 2) гвоздем делает на белой стене черточку — раз; 3) отдыхает, покамест ненасытные трубы не поглотят весь воздух и меха не дойдут до отметки — минус. После этой процедуры все начинается сначала — и так десять раз.

Одиннадцатый раз он уже не качает, а ждет эффекта: к величайшему неудовольствию играющего, посреди фразы голос жалобно срывается и угасает... Меняемся!

Брат тщательно пересчитывает черточки. Играющему всегда кажется, что его обманули, потому что существует две психологии: психология играющего и психология качающего, господина и раба, психология белоручки и чернорабочего.

Мы с братом хорошо ладим, но все же бывают стычки...

Мне начинает казаться, что время моей игры становится все короче и короче...

Я решаюсь тайком проверить брата. Через открытую дверцу за трубами можно видеть край мехов, когда они доходят до верха. Одним глазом я читаю «Глорию» Пахельбеля, другим поглядываю и считаю, сколько раз меха поднимутся над белыми трубами.

Но тут начинают путаться ноты, и приходится играть сначала.

Вероятно, в этот момент я не видел мехов, потому что на счете девять «Глория» в самой кульминационной фразе оказалась искалеченной: вместо форте прозвучала издыхающая собака, нет — последний вздох издыхающей собаки...

— Что ты там дуришь?! — взрываюсь я. — Качай, нечего спать!

— Десять. Меняемся!

— Девять!

— Десять. Меняемся!

— Я сам видел, что девять... Сейчас докажу!

Я свирепо срываюсь с сидения и ныряю в раскрытые дверцы органа. Брат, чуя недоброе, выскакивает в дверь, ведущую на колокольню, потом по витой лестнице вниз — в церковь, только голые ноги мелькают.

Но церковь заперта, спасения нет, я гонюсь по пятам.

Одним прыжком он перемахивает белую балюстраду, ограждающую святая святых — алтарь, и по желтозеленому коврику мчится к дверям ризницы.

Я уже предвидел эту хитрость, дверь стратегически заблокирована. Тогда он от отчаяния несется к амвону, распахивает дверцу и запирается изнутри.

Я тщетно колочусь в дверцу — у нее нет ручки, ее может отпереть только сам священник, сходя вниз после проповеди. Это, наверное, сделано для того, чтобы кому-нибудь во время проповеди не взбрело в гову туда залезть.

Брат уже вбегает по ступенькам к пюпитру и оттуда — о, силы небесные! — показывает мне язык.

Я пытаюсь забраться снаружи, используя, как опору, чашу в руках апостола Павла. Но тут — тут гремит голос отца:

— Что здесь творится? Что здесь творится!!!

А что особенного тут творилось?..

Отец отпер входную дверь своим пятифунтовым ключом, вошел, а с ним гость — дядя Адам, брат нашей бабушки.

Ситуация гнуснейшая...

— Мы еще поговорим об этом. Сюда!

Мы стоим, как христовы агнцы, и здороваемся с дядей.

Дядя — некогда знаменитый органист, окончил консерваторию в Штутгарте, подвизался в Германии, в Италии, концертируя, объездил чуть не всю Европу. Большой оригинал и искатель приключений.

Во время первой мировой войны он — как русский подданный — был выслан из Германии, поселился в усадьбе своего отца в Мазсалаце, но в жизнь латышской музыки не смог войти. Он и концертировал, и сочинял, некоторые песни его стали популярными, например «Даугава-матушка», но уже постарел. Для нас главным были его увлекательные рассказы: как дядину оперу ставили в Касселе, как он познакомился с Вагнером, какую паршивую музыку пишут французы, сколько бутылок шампанского он выпил, пойдя на спор с Зудерманом. Дядя прислал нам по почте «Альбом музыкальных путешествий». Мы в честь его выучили оттуда две штучки: брат — «Кампо Санто» (кладбище в Неаполе), а я — «Ревельский Вышгород».

После войны дядя кочевал от одного родственника к другому. В отцовской усадьбе он выдерживал только несколько недель. Квартира в Риге у него была, но он боялся туда заглядывать, так как был должен за нее. Ему нравилось общество свежих людей, повсюду он пытался устраивать «музыкальные суаре», торжества, выезды...

Отец привел с собой родственника, видимо, для того, чтобы гордо продемонстрировать, как его сыновья преуспели в игре на органе.

Но дядя не настроен был слушать, он сам хотел играть, на него по дороге со станции накатило вдохновение.

И он принялся рассказывать с неистребимым мазсалацким выговором:

— Музыку нынче пишут непотребную — не отплеваться. Ты что, глухой, не слышишь? Или не слышишь, что ваш Калнынь вытворяет с органом? Да я лучше возьму в погребке рейнвейну, чем на билет тратиться! Ну, малый, ступай сюда — я тебе покажу, что оно есть Гендель — Георг Фридрих Гендель! Что ты скачешь, лягушонок! Как тебя звать? — ага, Ольгерт... а тебя? — ага, Маргер...

В каждый приезд он спрашивал, как нас зовут, но в ту же секунду забывал и потом просто именовал нас лягушатами. Лестно это или унизительно — никто не знал, но данными нам при крещении именами дядя пользовался редко...

И вот он, в развевающейся накидке, прошел на хо-

Рисунки Г. Филипповского

ры, тогда как родственники (петух с двумя цыплятами) почтительно следовали за ним.

Дядя уселся перед органом, включил все регистры и убедившись, что ничего не осталось в закрытом состоянии, великодушно разрешил нам с братом накачивать воздух. Мы знали, что сейчас начнется казнь египетская. В таком количестве не расходовал «люфт» ни один из известных нам органистов. Если бы дяде пришлось платить за те кубометры воздуха, которые он прогнал за свою жизнь через органные трубы, он уже давно бы обанкротился, так как не признавал иной динамической градации, кроме forte fortissimo!

Зазвучал Гендель! Величественное исполнение. Сразу видно было старого льва, прославленного некогда виртуоза...

Дядя играл без нот, вскинув глаза, точно глядя прямо в лицо покровительнице музыки святой Цецилии. Изумительная педальная техника, он просто неистовствовал ногами, не глядя вниз: носок — пятка — носок — пятка... Потом с необычайной быстротой — октавы обеими ногами. На ногах — увесистые штиблеты. Ну, в этаких можно играть, ничего не скажешь...

Мы с братом, каждый на своей доске мехов, плясали, как одержимые, но нагнать воздуха дополна не было никакой надежды. Хуже того: я почувствовал, что звучание начинает прерываться, в любую минуту может послышаться вздох издыхающей собаки...

Дядя прервал игру и спросил, чем мы, собственно, там занимаемся? Но отец понял, не в мальчишеских силах напитать прожорливое чудовище — Генделя — озерным арайшским воздухом, поэтому велел мне позвать кузнеца Экиса, который был и звонарем и ковалем.

Дядя проворчал еще что-то про лягушат... Мера терпения нашего переполнилась.

Прибежал Экис, рослый мужик — разбитной малый. Мы с ним не ладили, он часто сгонял нас с колокольни, на которой водились совы и висел огромный стальной колокол.

Так, стало быть, эти лягушата не могут меха набрать? А озоровать, стало быть, могут?

Экис поплевал на ладони и принялся уминать доску так, что все затрещало и ходуном заходило. Сейчас все увидят, каков он, кузнец Экис!

В органе есть еще один деревянный клапан, спрятанный под клавиатурой. Он предназначен для того,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Рисунки Г. Филипповского

Содержание