Выпуск № 1 (434) | 1975 - страница 17

Отец терпеть не мог органы, вошедшие в моду в конце 20-х–начале 30-х годов, видимо, под влиянием органов американца Вурлицера.

В инструментах тогда начали преобладать язычковые голоса, многочисленные микстуры, когда каждый звук сопровождали тихо звучащие обертоны: квинты, октавы, терции. Из регистровки исчезали все флейтовые, бурдонные, басетхорновые тембры, с тем чтобы уступить место гамбе, трубам, гобою. В орган ввели такой экстравагантный регистр, как vox humana с тремоло. (Правда, отец разрешил встроить его в орган в Цесвайне, но включал его редко, потому что прихожане обычно оборачивались и открыв рот глядели на хоры. Впоследствии священник вообще запретил им пользоваться во время богослужений, дабы не вызывать смятения.) Мы с братом прозвали этот регистр «лягушачьим хором», так смешно он звучал без тремоло!

Отцовский вкус в искусстве диспозиции был весьма высок, об этом свидетельствовали его органы — тут он был типичным бахианцем. Он полагал, что для

органа необходимо глубокое, тяжелое и красочное, но не крикливое tutti; а кроме того, нужны ярко индивидуальные регистры.

Отцу не нравился только что созданный орган в университетском зале, зато он обожал инструменты в Кафедральном (Домском) соборе и в старой церкви Святой Гертруды. Он не пропускал там ни одного органного концерта Альфреда Калныня, познакомился с этой знаменитостью и уговорил его провести лето в Арайшах, посулив орган и — а помощники — своих сыновей, которым будет поручено накачивать воздух. И мальчишки-таки поработали тем летом в поте лица, окрепнув духовно и физически.

С сыновьями отец был строг. Он собирался сделать из них мастеров своего дела. Первый инструмент, с которого надо было начать, и был орган.

В школе нашей имелась фисгармония, на ней мы занимались черновой работой, а дважды в неделю (но только в теплую пору, в зимние холода были от этого избавлены) ходили в церковь проигрывать разученное.

Один качал воздух, другой музицировал, потом менялись.

Отец сидел на причетническом месте, скрестив ноги, слушал и размышлял: получится ли из этих вертунов что-нибудь путное? Слишком медленно приходит сноровка, особенно у старшего! Младший, тот вырвался почти на полкруга, все время идет впереди на три страницы «Школы органа» Ринка. Когда разрыв увеличился, отец спросил меня: «Может быть, ты хочешь учиться на сапожника?» «Нет, — ответил я, — я не сапожником, я машинистом хотел бы стать...»

Отец от этого стал пессимистом...

Лирическое отступление

Галки с воплями вырывались из-под запорошенных известкой стрех через оконца в башне, потому что распахнуты были все ставни... Паскудные твари!

В глубине звучит орган...

Головокружительная высота. Я устроился на потрескавшихся балках и гляжу на северо-запад.

Зеленые леса, синие леса, лиловые леса.

Лиловые леса исчезают в лиловых облаках. Проходят и исчезают, картине недостает горизонта, все окутано мечтательной дымкой. Глубоко внизу звучит «Вечерняя элегия» Эльгара. Гудит бас, левая рука аккомпанирует, правая на третьем мануале играет мелодию.

Vox celestis — небесный голос! Отец почему-то взлюбил этот прозрачный регистр.

Поверх лилового — пурпур с оранжевой опушкой.

Почему так томительно грустно у меня на сердце?

Вон там внизу, где красные крыши, там Краукли, Виране ...дальше — Дзелзава. А вон-вон там — Яунгулбенские леса, которые вздымаются к небу, vox сеlestis!

Си минор модулирует. Куда? А куда же еще?— в ре мажор!

Лиловое стремится к оранжевому.

Мой отец это понимает, и он придает звучанию силу. Орган гремит. Отец включает и тот регистр, который он приберегает только для исключительных случаев, — трубу органного принципала! Ангелочки, которые порхают в нише над головой играющего, с шумом плещут крылами. Распахнулись жалюзи, позволяющие звукам свободно струиться в пространство и время.

Почему так томительно грустно у меня на сердце? Нет, вернее будет сказать: почему оно так сладостно щемит...

Девушка с льняными волосами. Я вижу твой профиль, не спрячешься... За тем вон переулком... Вон под той красной крышей... Нет, вон там — в облаке! Вчера ты шла по аллее со своей подругой, а сегодня плывешь на облаке, при этом задом наперед...

А я сижу на колокольне, и я сейчас самый высокий мальчишка в Цесвайнском приходе. Я бы хотел с тобой дружить, но не знаю, где тебя найти, потому что не знаю, как тебя зовут...

Звуки органа вызывают какое-то томление!

Звуки исходят сейчас не снизу, а от лиловых облаков.

Обычно, когда я играю завершение службы и прихожане уже толпятся на дворе, так приятно думать, что дома меня ждет воскресный суп; суп этот у нас особенный — с говядиной и давленой картошкой. Мать поставила его в печку, чтобы не остыл. Поэтому надо бежать поскорей — повернуть сразу за кладбищем и через поле!..

Я гляжу на слепые окна, разрушенную колокольню, и меня охватывает растерянность...

У меня же давно нет здесь ни дома, ни отца, ни матери, ни брата, ни супа... Никто меня здесь не ждет. Галки, галдя, разлетаются из-под запорошенных известкой карнизов сквозь оконца в колокольне.

А лиловые облака те же самые... И вдалеке Краукли, Дзелзава, Яунгулбене. Куда же могли подеваться звуки? Но вот они вновь медленно исходят из лиловых далей.

Отец, постепенно выключая регистры, переходит на третий мануал. Бас легко сотрясает воздух. Слава богу, опять си минор, ничего не случилось — успокаиваю я себя.

Неужели она не понимает, что по парку я брожу нарочно, чтобы встретить ее?

Девушка с льняными волосами... И что я в ней такого нашел? Девчонка как девчонка... И вот она прошла навстречу с подружкой. Я небрежно насвистывал в это время, а сердце так и колотилось, и руки дрожали...

А вот теперь она плывет на облаке, и при этом задом наперед... Ну, не смешно ли?

Проделки

Мы с братом играли вдвоем на большом органе. Субботний полдень. Арайшское озеро и поросший деревьями островок видны с колокольни. Я накачиваю воздух, брат босиком, шлепая подошвами, разучивает трудный педальный ход в До-мажорной прелюдии Ба-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Лирическое отступление

Проделки

Содержание