Выпуск № 2 (411) | 1973 - страница 36

Ф. И. Шаляпин в роли Мельника среди участников спектакля в Народном доме в Петербурге 30 марта 1913 года. (Из фондов Ленинградского гос. архива кинофонофотодокументов.)

Гениальная музыкальная одаренность певца сказалась абсолютно во всех элементах, из которых складывается мастерство оперного артиста. Наряду с врожденным чувством ритма и формы, певец обладал и врожденным ощущением слова в звуке, интонационно-смысловой выразительности, развитым затем в тесном общении с русской музыкой. Подчеркивая, что Мусоргский умел из обыденного говора извлекать мелодию, и наоборот — мелодию отвлеченной красоты насыщать выразительностью образа, Асафьев прибавлял: «В сущности линия эта шла, конечно, от Глинки, через О. А. Петрова, Даргомыжского, А. Н. Молас — и в наше время в лице Шаляпина достигла кульминации»⁷ (разрядка моя. — Е. Г.). Именно как музыкант Шаляпин ощутил до самой глубины все оттенки русской речи, все ее интонационные краски, понимая музыкальные интервалы не формально, а в тесном, слитном единстве с чувствами, переживаниями, которые и породили эти интервалы, понижения и повышения голоса.

«Во всяком искусстве важнее всего чувство и Дух — тот глагол, которым пророку было велено жечь сердца людей» — этому своему принципу Шаляпин остался верен до конца.

Великолепный пианист и дирижер М. Бихтер, известный как один из создателей петербургского театра Музыкальной драмы и партнер ряда талантливых камерных певиц, говорил о своей глубокой благодарности к Шаляпину, показавшему, что «звук — это живой материал для выражения живых чувств». Наверное, это самое главное, что принесла с собою в мировое искусство русская музыка.

Стоит вдуматься в слова Шаляпина: «Сила Мусоргского не в том, что его музыка реалистична, а в том, что его реализм — музыка» (разрядка моя. — Е. Г.). Мне кажется, что по одной этой фразе можно понять Шаляпина как музыканта.

_________

⁷ Асафьев Б. Избранные труды, т. 3, Цит. изд. с. 115.

Музыка всегда оставалась ведущим, доминирующим началом в творчестве артиста. О его безграничном владении кантиленой, ее пластикой написано много страниц. И печально, когда требование Шаляпина «петь, как говорить» часто понимают буквально. Для него же это означало только естественность и легкость фразировки в неразрывном единстве с мелодией.

Если пением Шаляпина мы сегодня можем наслаждаться в записях⁸, то его лепка сценического образа осталась лишь в воспоминаниях современников и — далеко не совершенно — в портретах артиста. И здесь писавшие о Шаляпине указывают на теснейшую связь пластики артиста с музыкой. «Посмотрите во время его пения на руки, на всю гибкую, богатырскую фигуру, на лицо: они в соответствии с ритмом как высшим проявлением его сверхобычного “я” — того, что не дается обыкновенному талантливому певцу...». Сам Шаляпин считал, по словам Асафьева, что «все на сцене: и жест, и лицо, и поступь должны быть зрелищем явленной артистом музыки, и хочется, чтобы каждый мускул, когда поешь, излучал музыку. Добейтесь, чтобы и сцена дышала музыкой...»⁹ Артист утверждал, что жест — первооснова сценического творчества, «движение души», подчеркивая, что большими актерами становятся обычно люди, с одинаковой строгостью культивирующие и свой дух, и его внешние пластические проявления. Но пластика Шаляпина была музыкальна не «вообще», она всегда полностью соответствовала характеру изображаемого им лица.

Артист рассказывает, например, как он упорно искал пластику Олоферна, играя древнего ассирийского сатрапа «суровым каменным барельефом», одухотворенным силой, страстью и грозным величием. И вспомним, как оценили этот образ артиста крупнейшие русские художники. Репин считал Олоферна Шаляпина «высочайшим подъемом»: «Не так давно в “Олоферне” (опере Серова «Юдифь». — Е. Г.) я слышал и видел Шаляпина, — писал художник, — Это был верх гениальности... Как он лежал на софе!.. Архивосточный деспот, завоеватель в дурном настроении... Предстоящие цепенеют со всеми одалисками. Цепенеет весь театр, — так глубока и убийственно могуча хандра неограниченного владыки...»¹⁰. «Нет, ни слова, ни картина этого не может и бледненько передать. Да, это артист гениальный», — подтверждает Репин в 1911 году свое впечатление от Шаляпина — Олоферна¹¹.

У художников Шаляпин учился образному мышлению, рисунку, лепке. Пожалуй, лучший из своих бюстов вылепил он сам, как и оставил изумительные по точности штриховые зарисовки себя и своих друзей. И все же артист так настойчиво тянулся к изобразительному искусству прежде всего для того, чтобы найти наиболее верные внешние проявления звучащего образа. Если Родену нужно было для

Ф. И. Шаляпин с бульдогом Булькой. Куоккала, 1914. (Из архива семьи Н. Н. Хвостова.)

_________

⁸ Однако при этом надо помнить слова Асафьева о том, что на пластинках Шаляпина далеко не полностью и в достаточно грубых наметках запечатлено то, чем он пленял современников: «безмерные богатства души величайшего русского артиста и неисчерпаемые тонкости его интонации».

⁹ Асафьев Б. Избранные труды, т. 3. Цит. изд., с. 117.

¹⁰ Репин И. Письма, т. 2. М., 1949, с. 249.

¹¹ «Новое о Репине», Л., 1969, с. 25.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Ф. И. Шаляпин с бульдогом Булькой. Куоккала, 1914. (Из архива семьи Н. Н. Хвостова.)

Содержание