ство, с широко раскрытыми наивными глазами, которые то зажмуривались, то снова раскрывались в недоумении. Легко, изящно двигаясь, он производил обаятельное впечатление: и движения и интонации были детскими, никакого грубого смеха, а только лишь усмешка и озорство. Поистине талант перевоплощения был удивителен, и никогда больше я не видела на сцене такой Периколы, какую изобразил мне отец в небольшой арии. Конечно, я отказалась повторить тотчас же предложенный им рисунок роли. Отец немного даже рассердился на меня, но я объяснила ему, что так «работать» не привыкла, подумаю и тогда ему покажу. Он же увлекся этой ролью и хотел пройти ее со мной всю. Я сама стала об этом мечтать, но... увы, как всегда, отец оказался слишком занятым, и моя мечта осталась только мечтой. Однако образ Периколы, каким нарисовал его отец, сохранился у меня в памяти навсегда.

Страничка из архива

«На помощь!»

Письмо в газету «Известия»

Это было в Тифлисе в 1891–1892 году, как раз в то время, когда на Волге и Кавказе особенно свирепствовала холера. Я убежал от нее из Баку. Мне было 18 лет, и я уже давно считал себя «самостоятельным» человеком, привыкшим к всевозможным лишениям, какие выпадают обыкновенно на долю тех «самостоятельных человеков», которые покидают отчий дом с пятнадцатилетнего возраста для «самостоятельной» жизни.

Одно лишение никогда не изгладится из моей памяти — это голод!

Судьбе угодно было поставить меня лицом к лицу с этим ужасным «другом бедняков».

В чужом городе я тщетно искал работы. Время шло. Знакомых нет. И, несмотря на то, что в разных витринах магазинов были выставлены окорока и прочие деликатесы, а из булочных шел раздражающий до безумия запах свежего хлеба, — в рваных карманах у меня было пусто и купить даже кусок хлеба было не на что.

Просить я не решался. Мешало что-то, — было стыдно.

Я старался как можно больше спать. Это было единственным спасением от нестерпимых мук голода.

И вот сейчас, когда голод поразил миллионы людей, в моей памяти ярко воскресли мои прошлые омерзительные дни голодовок.

Сжимается сердце, болит душа!

Друзья, помните! Голод не только заставляет страдать физически, но также унижает и душу!

На помощь! На помощь голодным людям, кто чем может!

Федор Шаляпин

Комментарий

Письмо Ф. Шаляпина датируется 6 августа 1921 года по времени его публикации в газете «Известия» № 172 (1315). Написано оно, очевидно, 4 или 5 августа, когда Ф. Шаляпин приезжал в Москву для оформления документов на выезд за границу в гастрольную поездку 1921/22 года. В петроградской газете «Жизнь искусства» № 798–803 от 9–14 августа 1921 года наряду с этим письмом было напечатано письмо Ф. Шаляпина в редакцию. Вот его текст:

«Уважаемый гр. Редактор!

Ввиду того, что ко мне обращаются многочисленные организации с просьбами дать концерты в пользу голодающих, прошу Вас напечатать следующее.

Все выступления на помощь голодающим в России я имею в виду организовать между моими гастролями за границей, куда и отправлюсь на днях.

Примите уверение в совершенном уважении к Вам.

Федор Шаляпин».

О том, что великий артист выполнил свои намерения, свидетельствует его письмо дочери Ирине Федоровне из-за границы от 20 октября того же года. В этом письме он сообщает, что пять концертов, спетых им в Англии, дали в фонд голодающих более 1000 фунтов стерлингов. Первый концерт по возвращении из-за границы Шаляпин дал в Москве 21 апреля в фонд Московской Губернской комиссии Помгола

Публикация и комментарий Ю. Котлярова

Исполнительское искусство

И. Ямпольский

Поэт виолончели

«В каждой мысли композитора
заключена душа исполнителя»

Бальзак

Даниил Шафран!.. Впервые мне довелось услышать игру этого удивительного артиста много лет назад. То было время, когда на советском музыкальном небосклоне одна за другой вспыхивали яркие исполнительские звезды: Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Мария Гринберг, Яков Флиер, Роза Тамаркина, Святослав Кнушевицкий, Борис Гольдштейн... В интимно-уютной обстановке Бетховенского зала Большого театра москвичи впервые познакомились с воспитанником «Особой детской группы» при Ленинградской консерватории Даней Шафраном. Ожидали услышать игру «вундеркинда», а перед слушателями предстал юный музыкант со своей индивидуальной манерой высказывания. Проникновенность и задушевность певучей игры, изящество «жемчужной» техники — черты, характерные для Шафрана и теперь, проявились у него в том возрасте, когда многие его сверстники были заняты детскими играми. Те, кто слышал это выступление Шафрана, до сих пор хранят в памяти его одухотворенное исполнение небольших пьес. В Этюде Шопена, Larghetto Генделя, Испанском танце Сарасате поразили филигранность отделки, характерная портретность образов. Тогда же Шафран оставил глубокое впечатление не по годам зрелым истолкованием концерта Сен-Санса и в особенности сонаты «Арпеджионе» Шуберта Гастролировавшие в то время в Москве и присутствовавшие на концерте зарубежные артисты М. Марешаль, Э. Ансерме и Г. Фительберг были покорены юным дебютантом.

Вскоре на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей в Москве (1937 год) четырнадцатилетний Даня Шафран завоевал первую премию — случай исключительный в музыкальных летописях. В особенности запомнилась его интерпретация Вариаций на тему рококо Чайковского, сыгранных с необыкновенным изяществом, блеском, со своим пониманием художественного стиля этого произведения. О Шафране заговорили как о восходящей звезде первой величины.

Широкая концертная деятельность молодого виолончелиста развернулась позже, в годы Великой Отечественной войны. В 1943 году

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка