Выпуск № 2 (411) | 1973 - страница 27

зыкой любую свою мысль, любое замечание, любой совет.

Во всей этой поистине гигантской работе (хотя в скобках хочу упомянуть еще о многих полных или частичных переводах зарубежных опер и оперетт, сделанных С. А. Цениным) он прежде всего чуткий слушатель. Только вслушавшись в музыку, решается Сергей Александрович высказывать свои суждения. А если перед ним лишь либретто или отдельные его фрагменты и музыка еще не написана, — он внутренним слухом как бы примеряет литературный текст или отдельную сценическую ситуацию к будущей музыке. Нередко я слышал от него характерное в этом смысле замечание-вопрос: «А нужны ли здесь слова? Ведь музыка сможет выразить это гораздо сильнее!..»

*

Знакомство с Сергеем Александровичем или, как мне уже хочется тут сказать, — с Сережей Цениным, встречи с ним в совместной работе и выросшая из этих встреч глубокая человеческая и творческая дружба — одна из самых светлых страниц моей жизни.

Почти три десятилетия прошло со дня первой нашей встречи и после начала первой совместной работы. Зная, что я во многом не удовлетворен незадолго до того поставленной в Большом театре первой своей оперой о Великой Отечественной войне «В огне» («Под Москвой») и мечтаю о новой опере на ту же тему, Сережа предложил мне подумать над повестью Бориса Горбатова «Непокоренные», печатавшейся в военные годы на страницах «Правды».

В первом же разговоре он не только убедил меня в том, что задачу эту, показавшуюся мне поначалу неразрешимой, вполне можно решить, но и сразу же вызвал в моем воображении какие-то — одновременно и смутные и яркие — музыкальные представления.

Я, естественно, не буду даже пытаться рассказывать в рамках этого очерка о том, как шла наша работа над новой оперой, которую мы назвали «Семьей Тараса». И о второй нашей совместно написанной опере — «Никита Вершинин» по повести Всеволода Иванова «Бронепоезд 14–69» — тоже рассказывать не стану, хотя рискну высказать предположение, что рассказы эти могли бы представить интерес, потому что в них не только раскрылся бы значительно полнее, чем в этом очерке, общий облик Сергея Александровича как музыкального драматурга, но и выявилась бы, если так можно выразиться, конкретная практика, «технология» его работы с композитором и либреттистом. А самое главное — стало бы яснее то, что музыкальным драматургом Сергей Александрович смог стать прежде всего потому, что он первоклассный музыкант с тончайшим внутренним слухом и безупречным художественным вкусом, не говоря уже о широте его общей художественной культуры.

Работа с Сережей всегда доставляла мне истинное наслаждение уже по одному тому, что он любит сам процесс труда и особенно процесс совершенствования того, что уже сделано, но не до конца самого его удовлетворяет. Мне кажется, что наибольшее удовлетворение он испытывает от решения наиболее сложных задач. К решению же простых задач — относится с гораздо меньшим интересом, хотя, разумеется, с не меньшей ответственностью.

Его требовательность к самому себе меня всегда восхищала и заражала. Случалось, мы с ним дни и ночи сидели над какой-нибудь сценой — бывало это в работе и над «Семьей Тараса», и над «Никитой Вершининым» (любили мы трудиться почему-то по ночам, особенно когда жили вдвоем в Домах творчества в Иваново или в Рузе). И вот, казалось, все вышло, все получилось так, как мы задумали. Мы радовались, устраивали себе на полдня передышку, гуляли, говорили о чем угодно, кроме работы. И вдруг, задумавшись о чем-то, Сережа неожиданно обращался ко мне: «Знаешь что, попробуем сделать это еще раз... по-другому... есть там какая-то неточность...» И после «ночей созидания», как мы их называли, начинались «ночи разрушения»...

Общение с Сергеем Александровичем всегда увлекательно, весело, интересно, особенно если партнер его так же любит трудиться, как и он сам. Еще не успел закрыться занавес после сотого представления «Семьи Тараса» в Театре имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, а мы с Сережей решили сделать в опере ряд изменений, в том числе весьма радикально изменить ее финал. Намерение свое мы осуществили, и сто первый спектакль шел уже в новой редакции.

Вот уже несколько лет, где бы и при каких бы обстоятельствах мы с Сергеем Александровичем ни встречались, он обязательно заводит разговор о «Никите Вершинине», о необходимости вернуться к этой действительно прекрасной, мужественной революционной теме. Он обдумывает возможности написания совершенно новой редакции этой оперы и, кажется, уже довольно ясно представляет себе ее музыкально-драматургический план. Верный самому себе, он идет в своих размышлениях, прежде всего, от музыки наиболее

удачных эпизодов оперы. «Наиболее удачных, — говорит он, — потому что они наиболее жизненно-правдивы». Есть в его планах еще очень трудные, не решенные «узлы», но я верю, что общими усилиями мы их решим.

За долгие годы нашей дружбы и совместной работы мы с Сережей много спорили, но ни разу не поссорились! И вовсе не потому, что у нас обоих такие уж «ангельские» характеры, хотя удивительная мягкость, какая-то особая душевная чуткость, я бы сказал — душевная интеллигентность в высшей степени присущи Сергею Александровичу. Это хорошо знают все, кто хоть раз с ним встретился. Не ссорились мы потому, что не было у нас нужды в ссорах, потому, что в самом главном, самом существенном в жизни и в искусстве мы всегда находили общую позицию. Поэтому мы и не боялись самых острых споров, даже любили их. Мы знали: эти споры — естественный путь к общей позиции, к истине, которая где-то уже существует, мы просто еще не увидели ее, не подобрались к ней...

В заключение я хочу привести обещанный там, где я рассказывал об участии Сергея Александровича в работе Шапорина над «Декабристами», еще один пример бескорыстно-дружеской помощи, в которой он, конечно, не отказал и мне — старому своему другу и соратнику.

Когда подхлестнутый инициативой Театра имени К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, я решительно взялся за завершение новой редакции «Кола Брюньона», над которой думал и понемногу трудился почти тридцать (!) лет, и передо мной возник ряд музыкально-драматургических трудностей, я не колеблясь обратился к С. А. Ценину. Сейчас мне трудно сказать — где, когда и в чем он помог мне в этой очень сложной работе. Трудно потому, что я советовался с ним по ходу всей работы, показывал ему едва ли не все, что сочинял. А он, как всегда, сперва вслушивался, потом высказывал свое мнение, если надо было — давал совет, а иногда просто «впрягался» вместе со мной в работу...

Сейчас я с радостью пользуюсь возможностью рассказать об этом и сказать своему доброму старому другу сердечное спасибо!

Спасибо за помощь, за радость совместного труда, за верную дружбу!

Сергею Александровичу Ценину исполняется семьдесят лет! Из них пол-века беззаветного служения родной культуре!

Я не сомневаюсь, что все, кто хоть в какой-то мере причастен к музыкально-театральному искусству, хотя бы просто любит это искусство, — от всей души поздравляют Сергея Александровича, желают ему здоровья, счастья, радости и долгих лет такого же прекрасного творческого труда, которым озарен весь его долгий жизненный путь!

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание