Выпуск № 2 (387) | 1971 - страница 66

А. Б. Гольденвейзер и А. Ф. Гедике

Отрочество мое и моих соучеников прошло в училище, так сказать, под звон ключей Рахили Львовны, с которыми она редко расставалась и которые в виде большой связки всегда держала в руках, раскачивая их и нервно позванивая ими на ходу. Звон ключей предвещал появление строгого директора, по характеру перезвона мы могли судить о настроении, — а это было очень важно, ибо от настроения зависело многое...

Став молодым педагогом училища, я почувствовал новые качества директора — придирчивую требовательность и выжидательную настороженность — что, мол, из тебя выйдет — еще посмотрим! Это было естественно, и естественно возникали порой и взаимные вспышки, и даже взрывы на почве педагогических разногласий... Но едва только наступал какой-либо решительный момент в жизни, как только тебе нужна была моральная поддержка, помощь, совет — лучшего друга, более внимательного и участливого человека, чем Рахиль Львовна, — найти было невозможно.

После смерти своей первой жены — Анны Алексеевны Софиано (1927 год) Александр Борисович Гольденвейзер взялся продолжать занятия с ее классом и, таким образом, начал преподавать в училище. Любопытно, что одной из его маленьких тогда учениц — И. Поморцевой³ — мы обязаны существованием широко популярных в нашей стране каденций Д. Кабалевского к Концерту Гайдна D-dur.

Написанные по просьбе Гольденвейзера (у которого в свое время Кабалевский учился в консерватории), эти каденции были исполнены Поморцевой по рукописи на «показательном» (теперь пишут: «отчетном») вечере школы. Вскоре после выступления юной пианистки Александр Борисович отредактировал и издал впервые в СССР D-dur'ный концерт И. Гайдна в оригинале с приложением каденций Д. Кабалевского. С тех пор у нас эта редакция много раз переиздавалась.

Гольденвейзер не признавал бытующих в практике наших музыкальных учебных заведений разного вида сокращений в произведениях И. С. Баха, исполняемых учащимися (и в школах, и в училищах, и в вузах почти никогда не выполняют указанные автором знаки повторений отдельных частей). Кроме того, большей частью циклические сочинения И. С. Баха (кроме прелюдий и фуг) не исполняются целиком. Александр Борисович справедливо возмущался этим, считая, что любые сокращения нарушают архитектонический план задуманных композитором пропорций; кроме того, исполнение баховских сюит, партит и концертов именно целиком, значительно обогащает внутренний мир учащегося, тренирует его память и прививает выдержку, необходимую для публичного выступления. При этом (вероятно, сознательно) Гольденвейзер шел на «жертвы». Действительно, слушать, как ученица не особенно ярких способностей в течение сорока пяти минут играет, к примеру, «Французскую увертюру», было нелегко. Александр Борисович во время игры такой ученицы преспокойно разворачивал газету, чего остальные, не только учащиеся, но и педагоги, естественно, позволить себе не могли...

_________

⁵ В настоящее время пианистка — педагог Московской консерватории, сотрудник Методического кабинета Министерства культуры СССР.

Подобно многим своим коллегам и я, по мере сил, стремлюсь, хотя бы фрагментарно, запечатлеть характерные черты не только творческой, но и человеческой индивидуальности дорогих моих учителей⁴. Я рад, что наше поколение никогда не было «Иванами, не помнящими родства». Мефистофель у Гёте, тонко подметивший прямо противоположную систему отношений между учениками и их педагогами, разил своей сатирой не нас, написав:

Когда всю правду скажем мы юнцу,
Не угодим бесперому птенцу.
Впоследствии ж, когда промчатся годы,
На шкуре собственной узнает он невзгоды
И мнит, что сам он до всего дошел,
И говорит: учитель был осел!⁵

Время наших бесед с Александром Федоровичем Гедике падало обычно на его «камерные» дни в консерватории. Он приходил для занятий со своими студентами к девяти утра в класс «44» на четвертом этаже старого учебного корпуса. Ну, а студенты... студенты часто опаздывали. Я занимался обычно в те же утренние часы с органистами в Малом зале. В девять часов и я, и мои студенты привыкли слышать раздающийся с балкона Малого зала знакомый бас (в это время освещалась лишь эстрада, и голос звучал из темноты): «Леонид Исаакович! Прошу вас зайти ко мне на минуточку!». Это Гедике, пройдя по длинному коридору четвертого этажа, вызывал меня с балкона «поговорить». Обычно я заставал его шагавшим из угла в угол и в волнении перебиравшим цепочку от часов, которые он носил в кармане жилетки. «Ну, батенька...», — начинал излагать Александр Федорович волновавшую его мысль. Часто, однако, разговор с каких-либо животрепещущих тем соскальзывал на эпизоды из прошлого, всплывавшие в памяти моего учителя. Я очень любил эти «отступления».

Гедике был замечательным рассказчиком. Охотно вспоминал свое детство. «Отец мой служил органистом французской церкви на Малой Лубянке, — начал он рассказывать однажды. — Там находился небольшой орган. На нем неудобно было играть: на хорах темно — электричества еще не провели. Чтобы орган звучал, звали дворника — накачивать мехи. Клавиши педальной (ножной) клавиатуры совсем не освещались — темнота царила полная.

Орган в этой церкви, как ни странно, принадлежал немецкой фирме и к началу XX столетия уже прослужил более ста лет. Потом его перевезли в католическую церковь в Туле. А сюда заказали настоящий французский инструмент фирмы “Шарль Мютэн” (владелец ее — преемник фирмы “А. Кавайе-Колль” построившей орган Большого зала Московской консерватории).

Так как отец параллельно служил многие годы пианистом в Большом театре, то в его обязанности входило аккомпанировать музыкантам на прослушиваниях и конкурсах, устраивавшихся для замещения разнообразных должностей в оркестре. К нам домой постоянно приезжали репетировать с отцом исполнители на всех оркестровых инструментах. Я слышал и видел каждый инструмент по многу раз — поэтому и чувствовал себя со временем в этом деле “как дома”. Сам же я довольно скверно играл на виолончели и на трубе — тоже достаточно скверно. Вместе с Николаем Метнером и его братом я и мой брат играли квартет».

Детство и юность Александра Федоровича протекали в атмосфере музыки — и не только инструментальной, но и вокальной. Как сын артиста Большого театра мальчик посещал все гастрольные спектакли знаменитой итальянской оперы. Гедике вспоминал о Таманьо с трепетом: «Это был потрясающий тенор — певец и актер. Такого человеческого голоса я в жизни не слыхал! Внешне это был атлет, бык! Никогда не забуду, какой ужас охватил меня, когда в “Отелло” Верди он затопал ногами (пыль летела во все стороны!) и потащил Дездемону через всю сцену».

В те годы, о которых шла речь, оперной студии при Консерватории не существовало. Студенческие спектакли ставились на сцене Большого театра. «Каждый такой спектакль являлся большим событием в нашей жизни, — продолжал Гедике, — и участия в этих постановках не мог избежать ни один студент — на каком бы отделении он ни числился».

«Я участвовал и в хоре, и в балете», — сообщил он, пряча несколько смущенную улыбку в пышные седоватые усы. Действительно, громадная фигура Гедике, его густая борода и усы, весь добродушный, обаятельный и в то же время величественный его облик — уж никак не ассоциировались с балетными «па»!

_________

⁴ См. статьи автора этих строк: «А. Б. Гольденвейзер — музыкант, человек. педагог». В сб.: «А. Б. Гольденвейзер». Ред.-сост. Д. Д. Благой, М., 1969; «Гедике-органист». В сб.: «А. Ф. Гедике». Сост. К. Аджемов. М., 1960; «Памяти учителя» [об А. Ф. Гедике]. В сб.: «Вопросы фортепианной педагогики», вып. 1. Ред. В. Натансон, М., 1963; «О дорогом учителе» [об А. Ф. Гедике]. В сб.: «Воспоминания о Московской консерватории». Ред. Н. Туманина, сост. Е. Алексеева и Г. Прибегина. М., 1966.

⁵ В. Гете. Фауст, ч. 2. Перевод Н. А. Холодковского. СПб., 1872, стр. 76.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

А. Б. Гольденвейзер и А. Ф. Гедике

Содержание