Выпуск № 2 (387) | 1971 - страница 14

В решении вопроса о том, способна ли музыка выражать мысли, Гегель придерживается резкого противопоставления философского мышления как мышления в собственном смысле слова и художественного познания. По поводу музыки он прямо заявляет, что она имеет дело «исключительно лишь с носящими совершенно неопределенный характер внутренними духовными движениями, как бы со звучанием бессмысленных эмоций; мало или вовсе не нуждается в присутствии духовного материала»¹⁶. В другом месте философ подчеркивает, что «музыка не может стремиться воспроизвести представления и мысли, как они охватываются самосознанием в виде представлений и мыслей», но должна стремиться выразить «самое это ощущение»¹⁷. Верна мысль Гегеля о различии между понятийным мышлением и художественным познанием (как не лишена оснований и его концепция «растворения» мысли в ощущении, в художественном образе вообще и в музыкальном в особенности). Однако абсолютность этого противопоставления, не преодоленная, к сожалению, до сих пор, приводит не только к принижению художественного познания по сравнению с логическим, но и к отрицанию идейности в искусстве. В действительности же мысль выступает здесь не просто предпосылкой образного познания, а важнейшим элементом образного содержания. Идейность искусства проявляется и в способности художника обобщать, и еще больше — в способности творчества оценивать отражаемую действительность. Смысл идейности — в утверждении определенной социально-классовой системы ценностей, а это утверждение невозможно без анализа, обобщения и целевой установки. Мысль в искусстве «растворяется» в образе (ощущении, по Гегелю), но она отчетливо прощупывается, «просвечивает» в его образной ткани. Последующее развитие музыки свидетельствует об усилении в этом процессе, наряду с экспрессивным, и интеллектуального начала. Потенции музыки в данном направлении улавливал и сам Гегель. Так, настойчиво повторяя мысль о чувстве как единственном содержании музыки, он вместе с тем отмечает, чго «в музыке царит глубочайшая проникновенность и задушевность и вместе с тем строжайшая рассудочность»¹⁸.

Диалектика Гегеля дает себя знать и в постоянном подчеркивании активной жизненной роли музыкального искусства, его важного социального значения. В своих рассуждениях о музыке он учитывает роль и композиторов, и исполнителей, и слушателей. Философ не мыслит музыку вне ее «мощного воздействия» на эмоциональный мир людей, он говорит о «трудной деятельности» музыкального искусства, состоящей в обогащении духовной жизни тех, кто это искусство «сочувственно воспринимает». Необходимость исполнительского процесса Гегель объясняет не только «молниеносным существованием» звучащего произведения, требующим постоянного нового воспроизведения, но и из потребности особого типа воздействия на слушателя. «Музыка делает своим содержанием самую субъективную внутреннюю жизнь; таким образом и выражение должно непосредственно раскрыться как сообщение живого субъекта, в которое он вкладывает всю свою личную задушевность»¹⁹. Именно таким содержательным сообщением Гегель поверяет истинное мастерство художника-исполнителя в отличие от субъективной виртуозности как самоцели.

Предоставим музыковедам анализ и оценку специальной главы гегелевской «Эстетики», посвященной рассмотрению средств музыкальной выразительности. Отметим здесь лишь общий методологически принципиальный подход философа к роли и значению этих средств, призванных выражать общественно значимое в природе и духовном мире человека. Он не без осуждения отмечает, что «в новейшее время музыка в своей оторванности от по себе уже ясного содержания замкнулась в таком виде в своей собственной стихии»; что она «потеряла в своей силе над всей внутренней сферой — ведь доставляемое ею наслаждение обращено лишь к одной стороне искусства, а именно, поскольку она интересуется лишь чисто музыкальной стороной композиции и ее стройностью, — в этой сфере компетентны лишь знатоки, — она меньше связана с всеоб-

_________

¹⁶ Гегель. Соч., т. 12. Указ. изд., стр. 30.

¹⁷ Гегель. Соч., т. 14. Указ. изд., стр. 108.

¹⁸ Там же, стр. 99.

¹⁶ Там же, стр. 112–113.

щим человеческим художественным интересом»²⁰. Мысль Гегеля абсолютно ясна: замыкание музыки в самой музыке, сохраняя свою ценность для знатоков («доставляемое ею наслаждение»), теряет в общественной, социальной, в конечном счете — народной ценности. И эта мысль — одна из тех, которые трудно переоценить во все времена.

В своей «Эстетике» Гегель подробно и (несмотря на оговорку, что не является специалистом) на уровне музыкальной теории своего времени анализирует такие элементы музыкальной речи, как гармония и мелодия, темп, такт, ритм, высказывает ряд интереснейших соображений о природе исполнительства и характере исполнительских дарований. До сих пор не утратили значения его мысли о соотношении текста и музыки в опере, кантате, песне, и, хотя многие из этих мыслей спорны, в них неизменно сказывается великий талант философа и огромная человеческая заинтересованность в судьбах развития искусства.

Значение эстетического наследия Гегеля сегодня определяется тем, что, вопреки идеалистической системе и классовой ограниченности его эстетики, благодаря высокой культуре диалектического мышления, его гуманистической направленности, его великолепному историзму, оно сохраняет свое принципиальное методологическое значение и помогает в борьбе против субъективизма, иррационализма и формализма современной буржуазной теории и поддерживаемого ею искусства.

_________

²⁰ Там же, стр. 103. Приводя это высказывание Гегеля, мы не рассматриваем того конкретного музыкального материала, по поводу которого оно сделано; нас привлекает само резко негативное отношение Гегеля к элитарности музыкального искусства, к его формализации.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание