Выпуск № 2 (387) | 1971 - страница 65

два-три часа в своем кабинете, а сам за стеной на кухне пьет кофе и слушает, как ты занимаешься!

Здание своей педагогики Медведев строил умно, непрестанно совершенствуясь, по кирпичику складывал целое. Быть может, здание это и не было поэтическим замком, порождением фантазии пылкого архитектора; скорее это было капитальное, основательное сооружение, в котором ощущалось больше солидности, прочности, конструктивности, чем художественной яркости и творческого огня.

Но Медведев был по-настоящему талантливым педагогом. Он обладал редким умением организовать труд ученика, организовать его мышление, научить ученика учить, и при этом — как главное — любить трудовой процесс. Во время урока он выглядел всегда спокойным, сдержанным, даже величественным, но с лукавой смешинкой в глазах. Он вообще никогда не выходил из себя, всегда мило улыбался, даже тогда, когда говорил: «Милочка, вы исключены из училища!» Терпение его было безгранично, как безгранична была настойчивая требовательность к ученику, которого он вел к поставленной цели.

Борис Михайлович руководил также небольшим классом в Музыкальном училище имени Гнесиных (оно в те годы помещалось на небольшой площади, носившей колоритное название «Собачьей площадки»). Открытые вечера своих учеников Медведев имел обыкновение устраивать силами обоих училищ. Мы играли сначала в зале нашего техникума, а потом повторяли программу у гнесинцев. При этом Борис Михайлович говорил: «Моя труппа “Свободные орлы” выезжает на Собачью площадку!».

В период, когда учебной частью техникума заведовал Д. Б. Кабалевский, они вместе с Медведевым искали непроторенные пути к пробуждению самосознания учащихся. Помню, как ими была устроена свободная дискуссия студентов-пианистов на тему: «как исполнять полифонические произведения». Обсуждался, например, вопрос: надо ли при исполнении фуги «выделять» тему? И Кабалевский, и другие педагоги внимательно слушали всех выступавших, делая вид, что наши горячие выступления «за» или «против» темы их чрезвычайно интересуют. Это был период (начало тридцатых годов), когда Кабалевский обратился к баховскому органному творчеству. Одна за другой вышли несколько его фортепианных транскрипций органных сочинений И. С. Баха: Второй сонаты, Прелюдии и фуги e-moll и других. Они быстро вошли в педагогический репертуар студентов музыкальных училищ; транскриптор, по-видимому, удовлетворенный прекрасными результатами своей работы, подписал теплое посвящение («На память о совместной работе в Музтехникуме») Б. М. Медведеву на нотах одной из своих обработок звонкозвучащим именем: «Д. Бах-Кабалевский».

Как заведующий фортепианным отделом Медведев пользовался безусловным уважением и признанием, хотя далеко не всем педагогам нравились те ограничительные рамки, которые он считал необходимым налагать на самые различные стороны педагогического процесса. В частности, при нем был бы немыслим тот репертуар, каким оперируют ныне студенты училища и который, собственно, ничем не отличается от репертуара высшего музыкального учебного заведения.

Медведев был твердо убежден, что училище есть именно среднее звено в цепи специального образования и что незачем превращать его в маленькую консерваторию. Учащийся здесь должен получить хорошую базу — то, что называлось когда-то «школой», а уже в вузе, опираясь на этот фундамент, возводить высокохудожественные конструкции.

В годы его руководства фортепианным отделом придавалось очень серьезное значение изучению полифонии И. С. Баха. Незадолго до начала войны в Малом зале консерватории были устроены два афишных вечера, целиком посвященные оригинальным баховским сочинениям (в послевоенные годы подобного рода программы у студентов фортепианного отдела училища встречать не приходилось). Зато значительно скромнее выглядел виртуозно-концертный раздел студенческого репертуара. К примеру, первая часть Концерта А. Рубинштейна d-moll считалась настолько трудным произведением, что такой виртуозно одаренный ученик, как Глеб Аксельрод, не «постыдился» включить его в свою выпускную программу². Сейчас же эту пьесу играют в училище на первом-втором курсах. Сочинения, совершенно обычные в репертуаре нынешних студентов училища, например концерты Шопена, Второй концерт Рахманинова, концерты Скрябина и Брамса (Первый), считались абсолютно неприемлемыми для учащихся «среднего звена». Их проходили в вузе. Происшедшая в послевоенные годы репертуарная «девальвация» — и в стенах Центральной музыкальной школы, и в консерваторском училище — привела к почти полному стиранию репертуарных граней между средней и высшей ступенями нашей музыкально-педагогической системы. Приобретая при этом большую свободу и виртуозный размах, учащиеся теряют в смысле глубины и про-

_________

² Это было весной 1943 года, когда Б. М. Медведева уже не было в живых: однако фортепианный отдел училища еще придерживался «медведевских» традиций.

никновенности исполнения, в смысле тщательности отделки и выработки элементов пианистического мастерства.

Здесь не место обсуждать, правильна ли была установка Медведева или неправильна; скажу только, что любой, самый знаменитый профессор Московской консерватории довоенных лет с охотой брал к себе в класс его учеников, зная, что с ними «возни» не будет. Воспитанники Медведева владели необходимым арсеналом средств для взятия любых «бастионов». И Константин Николаевич Игумнов с большой теплотой занимался с широко известной теперь пианисткой-концертмейстером Марией Штерн; и Генрих Густавович Нейгауз был весьма доволен Евгенией Сейдель, ставшей впоследствии также великолепной ппанисткой-концертмейстером, да и Александр Борисович Гольденвейзер не так уж ругал автора этих строк, когда тот в 1933 году поступил к нему в класс...

В двадцатых – тридцатых годах гораздо меньше говорилось о необходимости воспитательной работы среди учащихся — может быть, потому, что лучшие педагоги постоянно и без напоминания не только обучали, но и каждодневно воспитывали своих питомцев; во всяком случае, Медведев занимался нашим воспитанием весьма убежденно, и я, подобно многим «медведевцам», глубоко благодарен ему и за это. Никогда не забуду часовую «взбучку» по телефону, которую он «закатил» мне после того, как В. В. Чертова, заведовавшая фортепианным отделом школы (и занимающая этот пост по сей день!), сообщила ему, что я недостаточно почтительно с ней поздоровался. И это было отнюдь не придиркой двух взрослых людей к двенадцатилетнему мальчишке, а, наоборот, настоящей заботой о нем, умной педагогической акцией, цель которой не упустить, казалось бы, «мелочь», а на самом деле важную деталь, невнимание к которой могло бы породить в дальнейшем во сто крат худшие беды.

Справедливость требует отметить, что сами педагоги были крайне внимательны, благожелательны и вежливы по отношению к учащимся любого возраста.

Нет возможности назвать всех учеников Бориса Михайловича, ставших прекрасными профессионалами-педагогами и концертмейстерами. Но не могу не упомянуть хотя бы некоторых, и среди них, прежде всего, опытнейшего детского педагога Л. П. Ефимову. Она первая приоткрыла мне завесу над «тайнами» фортепианной педагогики, и этот первый в жизни «методический» урок, полученный шестнадцатилетним старшекурсником у молодой преподавательницы по поручению их общего учителя, я всегда буду вспоминать с благодарностью.

Медведев, вообще, очень серьезно относился к воспитанию у своих старших учеников элементов педагогического мастерства. По его предложению, уже занимаясь в консерватории, я в течение нескольких лет регулярно посещал его класс в училище, вел подробные записи уроков, выполнял отдельные ассистентские поручения. Понятно, это не входило ни в круг обязанностей Медведева, ни в число обязательных заданий по консерваторской студенческой программе. Просто Медведев хотел практически приобщить меня к фортепианной педагогике, а я хотел учиться этому искусству. Но, между прочим, суметь так увлечь педагогикой студента-пианиста, захваченного (как и все его сверстники) более всего исполнительской стороной фортепианного искусства, мог только очень талантливый мастер, каким и был Медведев.

Перед войной Медведева привлекли к работе на музыкально-педагогическом факультете Московской консерватории. В 1940 году он был утвержден ВАКом в ученом звании доцента. В консерватории, однако, деятельность его не оставила заметного следа; он просто не успел сделать что-либо значительное за два-три года. В истории советской фортепианной педагогики его имя останется в связи с блестящими практическими результатами, достигнутыми им в «среднем звене» — музыкальном училище.

Отлично преподают в различных школах Москвы и Ленинграда ученики Медведева И. Баркова, Э. Рубинштейн, Е. Смирнова, Е. Бернбаум; кроме названных выше М. Штерн и Е. Сейдель высококвалифицированными мастерами своего дела стали московские концертмейстеры Н. Афанасьева, В. Тихонравов, М. Зиньковская, В. Кичеева... Среди учеников Медведева — видный советский композитор Е. Голубев и музыковед Л. Данилевич.

Жизнь Бориса Михаиловича Медведева оборвалась в феврале 1943 года в Омске, куда его занесла волна эвакуации. Он умер от болезни сердца в возрасте 54 лет. Одной из главных причин его смерти, на мой взгляд, было отсутствие возможности серьезно работать по своей любимой специальности. Он так и писал мне: «Мы живем на сегодняшний день вполне сносно, и это относительное благополучие еще больше удручает — хочется полноценной работы, волнует безделье».

«Моим» директором была Рахиль Львовна Блюман. Будучи учеником, я очень боялся ее, хотя Рахиль Львовна относилась ко мне удивительно ласково, и в юные годы я ощущал постоянно ее сердечную теплоту и материнскую заботливость.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание