А собеседник мой вспоминал далее: «Я участвовал в танце диких скифов в опере Глюка “Ифигения в Авлиде”. Таким образом, как бы “изнутри” познавалась техника спектакля, постановка большой оперы. Консерваторскими силами были поставлены еще “Ифигения в Тавриде” Глюка, “Водовоз” Керубини, “Фераморс” А. Рубинштейна, “Рафаэль” Аренского, “Руфь” Ипполитова-Иванова, “Эврианта” Вебера. Декорации и костюмы предоставлял Большой театр».

...В другой раз Гедике рассказал мне, как он, Гольденвейзер и Метнер ездили в 1900 году в Вену на международный конкурс имени А. Рубинштейна.

«Остановились мы у одного русского адвоката. Вдруг за два дня до конкурса произошла следующая история. Александр Борисович отправился в ванную комнату и заперся. Через некоторое время туда же прошествовал Метнер. Он не знал, что Александр Борисович там, дернул с силой ручку как раз в тот момент, когда Гольденвейзер открывал дверь; задвижка впилась в палец Александра Борисовича. Я услышал отчаянный вопль — это от ужаса рыдал Метнер, восклицая: “Что я наделал!” Ведь через два дня должен был начаться конкурс. Задвижка поранила подушечку пальца. Александр Борисович держал высоко поднятую руку, кровь капала на пол, при этом он утешал Метнера. Гольденвейзер поехал к лучшему врачу, тот сделал все, что мог, но за два дня такая ранка не могла зажить. Александр Борисович играл, конечно, хуже, чем мог, — скованно, предельно осторожно».

Как известно, Гедике получил премию по композиции (единственную), Метнер — почетный отзыв (он выступал как пианист), Гольденвейзер ничего не получил. «Но Александр Борисович, — заметил Гедике, — никогда не говорил об этом происшествии и, разумеется, ни разу не упрекнул Метнера. Он вообще потом не упоминал об этом случае, испортившем ему выступление. Я тогда за это его очень полюбил», — закончил Александр Федорович свой рассказ.

Последние годы жизни Гедике жил совсем один с верной и давней домработницей Дашей. Была у него также племянница, о которой он как-то утром сказал: «Маруся у меня совсем глухая стала, невозможно с ней — так кричать приходится. Вот удивительное существо — все пасьянс раскладывает, а меня зовет “дядюшкой”, а иногда — “драгоценным дядюшкой”. Однажды летом мы с ней поехали в гости к П. Ламму на Николину гору; вылезли из автобуса, идем по дороге, я впереди, а она с корзинами — сзади. Слышу, кричит: “Дядюшка, дядюшка, драгоценный, подождите!” А навстречу прохожий идет какой-то и говорит: “Вот тоже, алмаз нашла!”»

...За два года до смерти Александра Федоровича мы с ним как-то разговорились о Рахманинове. «Я вам никогда не рассказывал, — сказал он, — что Рахманинов меня глубоко уважал и почитал как... рыболова. “Знаете ли, кто это”, — говорил Рахманинов про меня, подымая палец!

Особенно высоко поднялся я в его мнении после того, как посоветовал смачивать кусочки хлеба для приманки рыбы в гвоздичном масле, что он и делал с большим успехом. Я почерпнул эти сведения из каталога рыбного магазина, а Рахманинов думал, что это мое собственное открытие.

Однажды его приятель М. А. Слонов стал при мне рассказывать, как он, Слонов, ловил на спиннинг рыбу. Смотрю, Рахманинов все мрачнеет, совсем насупился. Потом вдруг как вспыхнет: “Ну, что ты будешь Рубинштейну рассказывать, как надо педаль брать!!!”...

...На моих глазах делали первые попытки петь в сопровождении органа Большого зала консерватории нынешние известные советские вокалисты — Ирина Архипова и Александр Ведерников. Они учились тогда в аспирантуре Московской консерватории. Гедике поощрял всегда любого певца или инструменталиста, желавшего попробовать себя в сочетании с «царем инструментов». Архипова недавно вспоминала в печати о том, как Гедике, прослушав ее (она спела что-то Баха), удивился: «Очень, — говорит, — странно, первый раз вижу певицу, у которой все точки и четверти, и восьмые — все точно!»⁶

Александр Федорович сохранил свежесть восприятия музыки до последних дней жизни. Он не мог принять уже творчества некоторых композиторов новой школы — просто не понимал их музыки (Бартока, например), но баховская музыка ощущалась им с такой юношеской силой восприятия, с такой трепетной любовью, какие, увы, свойственны далеко не всем юношам.

Помню, на одном из исполнений h-moll'ной мессы И. С. Баха в Большом зале консерватории мне привелось сидеть рядом с Гедике за органом и передавать ему жесты дирижера. Направо и налево от органиста стояли хористы, впереди расположился оркестр. Дирижировал А. В. Гаук.

Во время исполнения гениальных скорбных номеров (например, «Crucifixus») Гедике, играя, вздыхал и порой шептал: «Боже мой, боже мой, какое чудо, какое чудо!» И не самые слова, а то как они произносились, каким вдохновением светилось его лицо, как на глазах выступали слезы — поразило меня, тогда молодого человека, и запечатлелось на всю жизнь.

__________

⁶ Л. Григорьев, Я. Платек. Ирина Архипова. «Музыкальная жизнь», 1969, № 11, стр. 8.

К ИЗУЧЕНИЮ ЗАРУБЕЖНОЙ МУЗЫКАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

П. Пичугин

Мануэль де Фалья

Отец Фальи был родом из Валенсии, мать — каталонка. От своих левантийских предков Фалья унаследовал утонченный артистизм и живость воображения. Кровь упрямых, крепких каталонцев дала ему твердость духа и упорство в достижении цели — качества, так пригодившиеся Фалье в жизни. Его детство и отрочество прошли в Кадисе, на самом юге Андалусии, — в крае, которому впоследствии композитор был обязан многими прекрасными порывами своего вдохновения.

Открытый всем ветрам Атлантики, идущим из «далеких Индий» конкистадоров и мореплавателей, Кадис был овеян для мальчика чудесной романтикой прошлого. К тому же он пользовался репутацией веселого города. У жителей его «улыбка не сходила с лица, а песня с уст», говорил очевидец той эпохи. Традиционный карнавал в Кадисе размахом и разгулом не уступал севильскому, а на улицах и набережных звучали все языки Испании и Европы — здесь вели свои дела кастильцы, каталонцы, баски, англичане, немцы, датчане, итальянцы. Рядом разворачивались и иные, тоже традиционные картины: карабинеры в расшитых мундирах совершали свои регулярные обходы; священники в длиннополых сутанах торопливо переходили узкие улочки; пестро одетые цыганки гортанными колыбельными баюкали полуголых младенцев; нищие в живописных лохмотьях просили милостыню, гнусаво распевая стихи о бедном Лазаре.

Впечатления детства навсегда сохранили для Фальи поэтичность и притягательную силу почти живой реальности. История, похожая на волшебную сказку: ребенок любил уединенные игры; запираясь в своей комнатке, полной книг и почти темной, он играл «в город», который выдумал сам, назвал именем Колумба (по-испански Колон) и который был тем же Кадисом. В этом городе жил губернатор, выходили газеты, однажды даже произошла небольшая революция. Был в городе и театр, где маленький Фалья с братишками и сестренкой ставил сочиненную им комедию о Дон Кихоте... Много лет спустя игрушечная комедия обрела новую жизнь и увидела свет настоящей рампы в виде кукольной оперы «Балаганчик маэсе Педро», а созданный детским воображением город Колон ожил в последнем сочинении композитора — незавершенной оратории «Атлантида».

Первым учителем музыки Фальи была его мать — хорошая пианистка. Девяти лет мальчик впервые выступил публично, исполнив с матерью в четыре руки «Семь слов Спасителя» Гайдна в кадисской церкви Святого Франсиска. Раз начав что-нибудь, Фалья отдавался делу со всем усердием и серьезностью — черта, сопутствовавшая ему на протяжении всей жизни. Всего два года понадобилось ему, чтобы пройти семилетний курс в Мадридской консерватории по фортепиано (класс Хосе Траго) и закончить его с первой премией — результат, разумеется, не одного усердия, но и природного таланта. Еще до поступления к маэстро Траго Фалья начинает сочинять. Его первые

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

К ИЗУЧЕНИЮ ЗАРУБЕЖНОЙ МУЗЫКАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

П. Пичугин

Мануэль де Фалья

Содержание