Выпуск № 2 (387) | 1971 - страница 39

Фигаро. «Севильский цирюльник» Россини

Валентин. «Фауст» Гуно

Мы далеки от мысли, что режиссура спектакля заставила артиста склониться к несколько необычному решению партии. «Евгений Онегин», не первый год идущий в Киеве, хоть и не имеет славы первооткрытия, но выглядит вполне корректно. Начитался ли артист трудов Б. Асафьева и решил творчески переосмыслить на оперной сцене глубокие мысли замечательного ученого относительно той идейной нагрузки, которую несет в драматургии оперы интонационная атмосфера Ленского? Вряд ли (хотя, наверное, Гуляев знаком с монографией знаменитого музыканта). Вернее всего, правду характера здесь подсказала певцу художническая интуиция. Не Онегин пресыщенный, холодно-замкнутый, надменный (таким он рисуется нередко исполнителям), а Онегин, ищущий единомышленника, друга, совершающий от неумеренности своих эмоций тягчайшую ошибку, и, наконец, Онегин страдающий, скорбящий о гибели самых светлых своих устремлений...

Образ Онегина Гуляев сохраняет с предельной «бережливостью». В пользу этого говорит одна деталь: певец не часто поет арии Онегина в концертах. Видимо, ему дорог весь, до мелочей, образ героя, внешний облик, особая, несколько подпрыгивающая, юношески порывистая походка, резкий характерный жест левой рукой (Онегин — Гуляев порой словно отмахивается от какой-то назойливой, теребящей его ум мысли), необычайно подвижная мимика лица...³

Прослушав в исполнении Гуляева партию Онегина в оперном театре и возвращаясь к ней мысленно, приходишь к выводу, что, выделяя сольные эпизоды («Когда бы жизнь домашним кругом», «Увы, сомненья нет», «Нет, поминутно видеть вас»), Гуляев как бы укрупненным планом подает своего героя и в дуэтах — например в каноне «Враги». Я совсем не хочу сказать, что голос, допустим К. Огневого, поющего в Киеве Ленского, «не звучит» рядом с гуляевским: бывает наоборот — летучий, звонкий, богатый обертонами почти меццо-характерными, «носовыми», тембр Огневого — Ленского перекрывает по временам голос Гуляева. Нет, совсем другое хочется акцентировать — а именно, ту особенную значительность, которой насыщает Гуляев каждую фразу известного канона. В его исполнении «Враги» — настоящая эклога, подведение черты подо всем прожитым. И в первую очередь в звуках голоса, а затем уже в игре артиста мы ощущаем удивительно найденные штрихи портрета героя. И стреляет у Гуляева уже другой Онегин — измученный вконец раскаянием, но все же уступающий светским обычаям. Он стреляет — сам ужасаясь и страдая. Это тот человек, который оценит и полюбит Татьяну и познает вновь безмерную тоску. Еще в сцене дуэли этот Онегин вызывает к себе

_________

³ В партии Онегина, как и в партиях других «героев», наши оперные театры никак не могут расстаться с традицией «классического» профиля. Жаль, что артист прибегает здесь к усиленному гриму, только портящему лицо. Почему бы Онегину и не иметь вздернутый нос?

сострадание, ибо он в чем-то оказывается чрезвычайно близок Ленскому.

На спектакле, который мне привелось услышать, Гуляев был простужен, временами похрипывал, и, по-видимому, его не удовлетворяла чисто вокальная сторона исполнения. Партия раньше была выучена им для Донецка на русском языке, что временами подводило певца: пушкинский подлинник начинал в иных местах звучать вперемежку с украинским переводом, мастерски выполненным одним из даровитейших поэтов Украины. Публика, бесспорно, все это замечала — острых на восприятие киевлян трудно «провести»! Тем не менее аудитория разобралась в намерениях певца и оценила их по достоинству⁴.

Два «полюса», которые, быть может, нагляднее всего обнажают широту творческих возможностей Юрия Гуляева как оперного артиста, — это партии Папагено в «Волшебной флейте» Моцарта и Ренато в «Бале-маскараде» Верди. Сколько ни приходилось видеть постановок последней из опер Моцарта, все они (кроме прославленной интерпретации В. Фельзенштейна) были, по существу, «концертами в костюмах» либо символическими представлениями-феериями. Спектакль в Киевской опере с точки зрения сценически-режиссерского прочтения колеблется между указанными Сциллой и Харибдой. В музыкальном же отношении он доставляет немало удовольствия. Стройно звучит оркестр. Отлично поют солисты (К. Радченко — Памина, К. Огневой — Тамино, Б. Руденко — Царица Ночи). На довольно «голубом» фоне прочих персонажей выделяется заимствованная едва ли не из народного ярмарочного балагана фигура — Папагено в исполнении Гуляева. Конечно, еще большой вопрос — согласился ли бы Моцарт на то, чтобы Папагено расхаживал по сцене облаченным в индейский головной упор и был по пояс обнажен, как герои Фенимора Купера (зимой, кстати, вряд ли на сцене всегда бывает подходящая температура для такого «деми-стриптиза»). Но Гуляев, минуя все имеющиеся в сочинении и еще добавленные постановщиками условности, умудряется создать образ, пронизанный чисто детским добродушием, искренней доверчивостью.

Совсем иная человеческая сущность — у его Ренато, личного секретаря герцога Ричарда. Музыка партии Ренато, страдающего от мук ревности, отмечена огромным драматизмом, необычайной патетичностью и требует от певца большого умения распорядиться своими вокальными ресурсами, дабы не впасть в «монотонию пафоса». Гуляеву это в целом удается, хотя в кульминационные моменты хочется слышать более «ослепительный», если так можно выразиться, звук. Это замечание, впрочем, могло быть адресовано не только данному артисту, но и другим, занятым вместе с ним в спектакле.

Здесь хочется сделать небольшое отступление. Довольно часто приходится нам слышать мнение о том, что-де у нас певцы не могут «по-настоящему» исполнять оперы Верди, ибо им нехватает итальянской школы, итальянского темперамента. Конечно, это справедливо — если иметь в виду исполнение на уровне лучших вокалистов мира. Но, ставя подчас вердиевские спектакли, в наших оперных театрах забывают как-то о том, что само наше ощущение необычайной силы звучания голоса того или иного прославленного вокалиста бывает часто порождено вовсе не необычайными голосовыми данными (таких «звукачей», ничего общего с подлинными художниками вокальной сцены не имеющих, и у нас предостаточно!), а экспрессивностью исполнения. Экспрессивность же, в свою очередь, есть непременно результат одержимости артиста той или иной исполнительской концепцией сочинения.

На мой взгляд, не столько Гуляеву, сколько самой Киевской оперной труппе (равно как и другим нашим оперным коллективам) как воздуха нехватает такой вот одержимости творчеством Верди, его характерами и коллизиями. Поэтому и Гуляев, несмотря на присущую ему артистическую мобильность, в силах увидеть своего Ренато не более чем респектабельно-патетичным и не потрясает в этой роли слушательского воображения.

_________

⁴Среди поклонников и поклонниц Гуляева, может быть, самая трогательная — пожилая полная женщина с больными ногами. Выходя из служебного подъезда, он всегда видит ее с неизменными цветами. Она никогда не говорит не заслуженных им хвалебных фраз, а подчас приходится услышать: «Нет, сегодня мне не так понравилось, как звучало вот это...»

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Фигаро. «Севильский цирюльник» Россини

Валентин. «Фауст» Гуно

Содержание