Выпуск № 11 (384) | 1970 - страница 42

каждый данный миг музыкального оформления (явление некоей данности в осмысленном, осознанном звучащем строе), — нельзя не заметить особенностей пользования и распределения поэтом слов, вызывающих в мозгу воспринимающего их процессы звучания. Внимательное наблюдение за данными приемами выражения (а я как музыкант не могу не слышать сквозь слово то, что оно велит мне слышать) привело меня к убеждению, что действо (или динамика звучания) в поэзии очень и очень зависит от слышимого и от видимого сквозь слово. Даже не «сквозь», — это неверно, ибо вносит что-то рассекающее в единый акт, — а в самом слове, ибо мы слушаем все слова механически, но на то, что слышим в слове, реагируем иначе, ибо это то иначе впечатляет. Если Блок упорно пользует как яркое средство выражения слова, связанные со смыслом (процессом) звенения, я не могу не ощутить в данном свойстве особый привкус восприятия, слышания мира поэтом или особый характер постижения и сопряжения явлений в процессе, связанном с данным словесным выражением.

Слыша так стихи, я ощутил словесно-звуковое действо в родном мне и знакомом акте восприятия, родственном музыкальному. Я интуитивно чувствовал, что в поэзии Данте это звуковое действо должно быть ярко выявленным в силу свойств звуко-поэтического воспитания той эпохи и знания музыки и музыкальности самого Данте. Прослеживая процесс звучания «Божественной комедии» в связи со звуковыми представлениями, строем и сопряжением образов звучащих и звуковых, а также в связи с конкретным приближением Данте к музыке его эпохи и сущности той музыки, я ясно увидел возможность познавания гениального произведения в аспекте развертывания напряженнейшего звукового действа. Любопытно, что в таком преломлении «Рай» ⁵ действительно оказался моментом высшей музыкальной вдохновенности и развитие динамики звучания идет через всю поэму crescendo. Этим я, конечно, не отвергаю ни аллегорических истолкований, ни построения смысла «Божественной комедии» на фундаменте видимых (зрительных) образов. Словесная же инструментовка ее оказывается почти всюду соответствующей смысловому музыкально-поэтическому заданию, как оно раскрывается в действии поэмы, слышимом.

Но Данте мог многое строить сознательно музыкально (хотя сомневаюсь, чтобы расчет мог простираться дальше простых музыкального характера упоминаний). Кроме того, независимо от музыкального профессионализма, культура поэтическая была во времена Данте насыщена музыкальностью и, как таковая, всецело воспринята им. Я обратился к Пушкину, к поэту, не знавшему музыки в учено-профессиональном смысле, но плененном[у] стихией музыки, а главное, стихией песенности и песенной напряженностью строя поэтического творчества русского народа. Русский стих напоен Мелосом. Я убедился, что, несмотря на полноту и изобилие в пушкинской поэтической речи так называемых зрительных образов (т. е. слов, вызывающих процессы «зримости» явлений), все-таки те стихи и поэмы, которые мне довелось внимательно охватить в музыкальном аспекте, допускают исчерпывающе выразить их как некое музыкальное становление, как действие, соответствующее процессам музыкального оформления. «Кавказский пленник», например, развертывается как музыкальная форма, в которой даже моменты конкретного внедрения (упоминания) музыки составляют в архитектонике целого и в развитии драматической напряженности безусловно органически необходимое звено. Словесная инструментовка и здесь одно из могучих, но все-таки подчиненных средств выражения музыкальной данности.

Поэзия Блока в этом отношении весьма соблазняет и привлекает слух. Я не знаю высшего музыкального наслаждения вне самой музыки, чем слушание стихов Блока. Мир, им созданный, не столько заполняет пустоту беспредметности, сколько пустоту беззвучия, и своим бытием отрицает мир вне музыки, мир в безмолвии. Мысль, упорно кидаемая Блоком, о всемогущем духе музыки представляется не ясной лишь до тех пор, пока не осознать ее через слышание (в слышании), в процессе познавания его творчества. Мне кажется, что сфера духа музыки — это сфера, в которой музыка профессиональная, обывательская, ученая, стихийно-природная и всякая иная — лишь

_________

⁵ Третья часть «Божественной комедии» Данте (прим. публ.).

преходящие моменты бывания. Дух музыки — то неизвестное, благодаря чему мир небезмолвен. И даже не постичь мысли о возможном безмолвии мира, об абсолютной тишине ⁶! Дух музыки в эмоциональном аспекте — творческая воля, побуждающая ею одаренных людей создавать (вызывать и сопрягать) состояния звучаний и оформлять их как свое мироздание. Сам Блок лучше и ярче всего (с моей точки зрения) выявил свое credo в дух музыки в статьях «Дитя Гоголя» и «Интеллигенция и революция» (см. сборник «Россия и интеллигенция», «Алконост», 1919). «Мы любили эти диссонансы, эти ревы, эти звоны, эти неожиданные переходы... в оркестре. Но если мы их действительно любили, а не только щекотали свои нервы в модном театральном зале после обеда, — мы должны слушать и любить те же звуки теперь, когда они вылетают из мирового оркестра; и, слушая, понимать, что это — о том же, все о том же.

Музыка ведь не игрушка; а та бестия, которая полагала, что музыка — игрушка, — и веди себя теперь как бестия: дрожи, пресмыкайся, береги свое добро!» (стр. 59–60).

«Дело художника, обязанность художника — видеть то, что задумано, слушать ту музыку, которой гремит «разорванный ветром воздух» (стр. 60).

«Любовь творит чудеса, музыка завораживает зверей. А вы (все мы) жили без музыки и без любви. Лучше уж молчать сейчас, если нет музыки, не слышать музыки. Ибо все, кроме музыки, все, что без музыки, всякая «сухая материя» — сейчас только разбудит и озлит зверя. До человека без музыки сейчас достучаться нельзя» (стр. 66).

«А дух есть музыка. Демон некогда повелел Сократу слушаться духа музыки» (стр. 70).

«Чем безлюдней, чем зеленее кладбище, тем громче песня соловья в березовых ветвях над могилами. Все кончается, только музыка не умирает. «Если же и музыка нас покинет, что будет тогда с нашим миром?» — спрашивал «украинский соловей» Гоголь. Нет, музыка нас не покинет» (стр. 51).

Эти последние слова написаны были Блоком еще в 1909 году. Пафос музыкального начала раскрывался поэту в ритмах разрушающих, завораживающих в экстазе, в радении. В музыке как таковой его возбуждало непосредственное проявление дикой эмоциональной стихии и колдовского наваждения (т. е. заклинательной власти песенности). Его стихи моментами являют как бы одержимость звучанием. Конечно, в связи со всем этим, немыслимо, вникая в песенный строй и ритм его поэзии, принимать все звучащие миги — так или иначе связанные со звуковыми представлениями — за незвучащие (лишь абстрактно словесные) «читаемые» метафоры. Быть этого не может, чтобы поэт, так напряженно стремившийся к охвату в своем творчестве духа музыки, считавший даже темы своих романтико-политических статей музыкальными, не слышал бы сам своих слов в их звучащей сущности ⁷.

<...> В дальнейшем я пытаюсь представить, хотя бы отчасти, из каких сочетаний и соотношений звучащих элементов создался тот сложный в совокупности своей музыкально-поэтический мир, который теперь после смерти человека, создавшего его, есть некая художественная данность, в звучании постигаемая, ибо она в звучаниях оформлена. Музыка поэзии Блока, конечно, познается лишь в самом процессе слышания стихов его, и всякий анализ, как и всегда, не заменит целостного ощущения пребывания в духе музыки в моменты восприятия. Но мое дело лишь указать на то, как претворены поэтом в звучаниях данные его сознания, и раскрыть созданный им звуча-

_________

⁶ В жизни тишина — момент молчания (тихость) одних элементов, но при условии звучания других. Абсолютной тишины нет. В музыке тишина — неподвижность звучания (но оно все-таки пребывает, как в паузе).

⁷ Насколько правильно это предположение Асафьева, становится ясно при сопоставлении его с письмом Блока к С. М. Маковскому 20 декабря 1909 года. Получив от Маковского корректуру «Итальянских стихов», Блок писал ему в ответ на его замечания (письмо опубликовано в 1931 году): «Хочу только ответить Вам на Ваше недоумение относительно моего несогласия исправлять стихи. Я писал Вам, что ничего не имею против некоторых Ваших замечаний «грамматических» — внешним образом. Больше того, разумеется, я признателен Вам за них, но именно только внешне. Для меня дело обстоит вот как: всякая моя грамматическая оплошность в стихах не случайна, за ней скрывается то, чем я внутренне не могу пожертвовать; иначе говоря, мне так „поется“...» (прим. публ.).

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание