его часть — это как бы озвучивание полотна М. Сарьяна. «Симфоническое панно» — одна из тех современных партитур, которая в переложении на клавир потеряла бы очень многое — настолько здесь первостепенна природа звучаний инструментов оркестра.

Можно глубже проникнуть во взаимосвязи искусства отца и сына. Добавлю лишь одно. Лазарь Сарьян любит «рисовать» с помощью звуков. Это бросается в глаза не только в названиях его произведений: «Симфонические картины», «Симфоническое панно», — его музыка развертывается как процесс «изображения». Будь то драматически напряженный момент или психологически обостренное состояние, в музыке Сарьяна эмоция выступает как пережитая до момента творчества, уже отдаленная и настолько знакомая, что может быть представлена как изображение. В его искусстве процесс обобщения заменяет непосредственное проявление «сиюминутно возникшей» эмоции. (Безусловно, это не значит, что в нем отсутствует непосредственность или недостаточно глубоко отображается духовный мир автора.) Сознательное удаление от воспринимаемого объекта и, как следствие, объективность выражения связаны с «объективной» оценкой Л. Сарьяном музыкального материала. (Точно так же, как у живописца каждый мазок — «объективная» ценность, обусловленная требованием воспроизвести натуру, находящуюся «вне ее, вдали от нее».)

«Сдержанность — черта порядочного человека, обязательная и для художника», — пишет Шимановский, заявляя таким образом свои общие антиромантические тенденции. Игорь Стравинский высказывает ту же мысль: «Подлинно строгая сдержанность является редчайшим качеством, и оно труднее всего достижимо». Музыкальный материал в произведениях Сарьяна оценивается исходя из той же концепции. Сарьян также убежден, что музыкальный звук, как материал, данный природой, представляет собой абсолютную и определенную ценность. Он свободен от туманных признаков чувственности и экстаза, которые, однако, и по сей день приписываются ему некоторыми композиторами.

В связи с этим можно говорить об одной особенности музыки Сарьяна, исходя из общей характеристики его как интеллигента, — особой сдержанности его искусства. (Следует отметить, что Сарьян — интеллигент уже своим внутренним укладом, а не только в силу профессии.) Это избавляет композитора от соблазна перегрузки музыки излишним экстатизмом. Нетрудно догадаться, что отмеченной гранью своего искусства Сарьян близок к музыкально-эстетической платформе неоклассицизма XX века. Однако музыка Сарьяна лишена тенденциозного «объективизма», тенденциозной «уравновешенности», присущих многим представителям неоклассического направления. Черты неоклассицизма свойственны многим сочинениям армянского художника — от ранних и вплоть до недавно созданных. Свидетельство тому — раннее произведение «Adagio и танец» для струнного оркестра и последнее — Ария и токката для скрипки и фортепиано.

Лазарь Сарьян — один из первых армянских композиторов, кто самым мудреным звукосочетаниям в своих произведениях придал ясность, внутреннюю органичность, и это, несомненно, является новым словом в армянской советской музыке. Здесь -творчество находится на такой высокой ступени духовного совершенства, что воспринимается как свободная игра фантазии, как деятельность, избавленная от лишних условностей, которой равно чужды зкстатичность и высокопарность, выспренность и нарочитость. Отсюда и простота сарьяновских партитур, где каждая деталь представлена во всем блеске своих возможностей. Благодаря этим свойствам искусство Сарьяна приобретает самобытность, а следовательно, и общественную ценность и значимость — особую гражданскую актуальность.

Музыка композитора удивительно поэтична. Каждое его произведение проникнуто лиризмом, будь то пейзаж или шутка, танец или раздумье. Герой сарьяновской музыки — тонкий поэт, сама музыка — чувства поэта, тысячами нитей связанного с миром, природой, людьми. Самая яркая человеческая эмоция, запечатленная в музыке Лазаря Сарьяна, — радость. Радость как в ее будничном, «жанровом» понимании, так и в плане философского мировосприятия. Искусство композитора всегда связано со счастьем, светом. Он верен своему творческому почерку везде, будь то симфоническая или эстрадная музыка, отра-

жение ли детского мироощущения или исповедь. Это дает нам право говорить о единстве сарьяновского стиля. Он узнается уже с первых звуков произведения. И если многие характерные особенности его творчества вошли в словарный фонд сегодняшней армянской музыки, они вместе с тем не перестают оставаться сугубо индивидуальными, «сарьяновскими». Это прекрасно демонстрируют, например, «Симфонические картинки» Сарьяна. Здесь наилучшим образом проявилось умение и мастерство композитора скупыми средствами достигать целостности, яркости образов. Хотелось бы выделить из этой сюиты «Рассвет» и «Шутку», которые можно смело поставить рядом с классическими образцами подобных жанровых картин.

Огромна роль композитора в музыкальной жизни Армении. Председатель правления Союза композиторов республики, председатель правления Музфонда Армении, ректор Ереванской государственной консерватории имени Комитаса, один из руководителей по классу композиции — вот неполный перечень обязанностей, которые ему довелось исполнять в течение ряда лет и значение которых для музыкальной жизни республики весьма велико.

Все без исключения молодые композиторы республики получили у Лазаря Сарьяна свою долю внимания и советов. Необыкновенно щедр он в выражении заботы и участия, в особенности в судьбе тех армянских музыкантов, которые стоят в преддверии мира искусства и которые более чем кто-либо нуждаются в правильном руководстве в момент формирования их индивидуальности.

Важность этой стороны деятельности Сарьяна равноценна его творческой деятельности.

Лазарь Сарьян переживает сегодня пору зрелости своих творческих сил. От него по праву ждут новых и новых работ, призванных не только обогатить армянскую культуру, но и войти в общую сокровищницу советской музыки.

Л. Гаккель

ХУДОЖНИК-КРИТИК

Для меня, как и для многих, Давид Абрамович Рабинович существует прежде всего «на бумаге», и я сужу об исследователе по его делу, находя именно здесь соответствие его личным качествам, во всяком случае настолько, насколько я о них знаю. Полнота этого знания недостаточна, уважение к мастеру велико; обе эти причины побуждают говорить лишь о «деле» Рабиновича, о писательстве его, всем доступном, ко всем адресованном.

В произвольном порядке расположу основные качества его музыкального писательства — и они же, вероятно, окажутся лучшими качествами нашей музыкально-критической литературы (как в настоящем, так и в прошлом). Первое — активность по отношению к своему предмету, дух интерпретации, толкования. Это — важнейшее! Исполнители толкуют нотные тексты, музыкальный писатель, музыкальный критик толкует факты исполнительства; его материал (исполнительство) первичен, как первичен для композитора звуковой материал. Конечно, и у композиторства, и у исполнительства, и у слушательства, если можно так сказать (слушание музыки — творчество; именно активность слушателя и оборачивается активностью музыкального критика, музыкального писателя!), — у каждого вида деятельности есть свой закон. И Рабинович-критик этот закон постигает, пытается постичь (об этом — позже). Но активность интерпретации и при этих условиях остается решающим достоинством — ведь речь идет, собственно, о творческом инстинкте. Не побоюсь признаться: мне не всегда важно, адекватно ли изображение, даваемое Рабиновичем, самому объекту; мне до крайности интересно следить за мыслью самого критика, мне интересно, как он толкует, как он творит того же Микельанджели, того же Рихтера, того же Аррау! И пусть порой он «играет» со своим материалом, пусть порой его допущения выходят за пределы правдоподобного (пушкинский «Дон Жуан» у Караяна), — во сто крат лучше это, чем описательство, чем немудрящий комментарий к печатной программке!

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Л. Гаккель

ХУДОЖНИК-КРИТИК

Содержание