Выпуск № 11 (384) | 1970 - страница 45

Порой «пение машины» завладевает мыслью поэта, и завладевает упорно:

Седые сумерки легли
Весной на город бледный.
Автомобиль пропел вдали
В рожок победный.
(Ill, 23)

— упорно до того, что получает значение вещего гласа:

Жизнь пустынна, бездомна, бездонна,
Да, я в это поверил с тех пор,
Как пропел мне сиреной влюбленной
Тот, сквозь ночь, пролетевший мотор...
(Ill, 23)

Сравню с этим «песню поезда» в стихотворении «Над озером»:

...ползет трехглазая змея
Своим единственным стальным путем,
И, прежде свиста, озеро докосит
Ко мне — ее ползучий, хриплый шум.
(II, 247)

Или в «Авиаторе»:

Его винты поют, как струны...
............
Но снова в золотом тумане
Как будто — неземной аккорд...
............
И зверь с умолкшими винтами
Повис пугающим углом...
(Ill, 36)

Здесь кстати будет напомнить несколько таких мигов, где Блок как бы синтезирует звучания различного напряжения и отличные друг от друга по своей звучащей природе:

Вагоны шли привычной линией,
Подрагивали и скрипели;
Молчали желтые и синие;
В зеленых плакали и пели.
(Ill, 305)

Данная в первом стихе строфы мерность механического порядка разбивается в следующих стихах внедрением аритмических, совсем иного тембра и темпа состояний звучания.

Еще пример, пожалуй, более выразительный, благодаря стремительности концентрации сопряженных здесь звучаний:

Мгновенье... громом однозвучным
Нас черный поезд разделил...
Когда же чуть дрожащим звоном
Пропели рельсы: не забудь,
И семафор огнем зеленым
Мне указал свободный путь, —
Уж ты далеко уходила...
(Ill, 216)

Красивый, полный сосредоточенности в медленном tempo (как бы мягко-величавое lento) звуковой момент развертывается в стихотворении «Фьезоле», и контраст звучаний, проведенный вначале как бы намеком, между тем вызывает всю вторую строфу. Это ли не дивный процесс органического оформления?

Стучит топор, и с кампанил
К нам флорентийский звон долинный
Плывет, доплыл и разбудил
Сон золотистый и старинный...
Не так же ли звучал топор
В нагорном Фьезоле когда-то...
(Ill, 135)

В заключение приведу одно из любопытно острых романтических, балладных сопоставлений звучащих мигов:

А в провале глухих окон
Смутный шелест многих знамен,
Звон, и трубы, и конский топ
И качается тяжкий гроб.
.........
Близок вой похоронных труб,
Смутен вздох охладевших губ...
(Ill, 68—69)

Звон

Звон, как одно из выразительнейших проявлений музыкального начала в мире, и колокол, как могучий и таинственный вестник этого начала, имевший в жизни всего человечества, как о том свидетельствует многоразличное многообразие легенд и сказаний, немаловажное значение, — выступают в «озвученном мироздании» поэзии Блока в качестве глубоко влиятельных по своему воздействию на весь строй его факторов. Уже вступление к «Стихам о Прекрасной Даме», утверждая весеннюю пламенность и напряженность устремлений в лазурную высь, содержит в себе стих:

Все колокольные звоны гудят.
Залит весной беззакатный наряд.
(I, 51)

И когда:

Ты в белой вьюге, в снежном стоне
Опять волшебницей всплыла,

то:

И в вечном свете, в вечном звоне
Церквей смешались купола.
(I, 98)

Колокольный зов «высок и внятен» (I, 109); «церковный свод давал размерным звоном всем путникам напутственный ответ» (I, 110); «в песнях дальних

колоколен пробуждается весна» (II,123). Последний стих (про песни колоколен) являет перед нами колокол вестником радости.

Слышу колокол. В поле весна.
Ты открыла веселые окна.
(I, 129)

Но если развернута картина вечера («вечерения», умиротворения), то, в соответствии с дальнейшим течением затихающих звучаний («одиноко вскрикнет птица»; «издали локомотива поступь тяжкая слышна»), и колокольный звон теряет свою могучую возбужденность:

Милый брат! Завечерело.
Чуть слышны колокола.
(II, 85)

Зато ночью звук колокола преображается («Проклятый колокол»). В таинственной легенде Блок, посредством внедрения образов, силой своей выразительности заставляющих услышать страшный звон, достигает впечатления сплошного разрыва ночной мглы ритмом раскачиваемых звучаний:

...А над болотом — проклятый звонарь
Бил и будил колокольную медь,
Звуки летели, как филины,
В ночное пространство.
Колокол самый блаженный,
Самый большой и святой,
Тот, что утром скликал прихожан,
По ночам расточал эти звуки...
(II, 105)

Упомяну еще как удачнейший прием внедрения учащенных биений колокола в сферу суеты, сутолоки, особенно в связи с трагическим происшествием (напр., в «Последнем дне») и кошмаром всей обстановки:

Бился колокол. Гудели крики, лай и ржанье...
(II, 122)

Но зато в «победной радости» порывистое обращение к колоколу звучит уже как светлый гимн: Бейся, колокол раздольный, Разглашай весенний звон! (II, 124) И когда все в городе залито кровью закатного солнца, то:

И на башне колокольной
В гулкий пляс и медный зык
Кажет колокол раздольный
Окровавленный язык.
(II, 127)

Это — своего рода совершенный каданс!..

Колокол соприсутствует многоразличным видениям и снам поэта. И везде музыка его звона привносит с собой как бы новое напряжение, новое излучение потока звучаний. В душном сумраке «Песни Ада», как стон совести:

Из бездн ночных и пропастей туманных
К нам доносился погребальный звон...
(Ill, 19)

Бешенство ветра пронизывается колокольным — пасхальным — звоном. Но как мрачен этот благовест, благодаря подбору звучаний, смысловая сущность которых резко контрастирует с желанной праздничной настроенностью:

Дикий ветер
Стекла гнет,
Ставни с петель
Буйно рвет.
Час заутрени пасхальной,
Звон далекий, звон печальный.
Глухота и чернота...
(Ill, 326)

Наоборот:

Свободен, весел и силен,
В дали любимой
Я слышу непомерный звон
Неуследимый.
(Ill, 309)

Состояния «звенения» встречаются у Блока на каждом шагу. В этом отношении он упорно развивает мысли Фета («уноси мое сердце в звенящую даль»). «Звенит в душе осколок былых и будущих времен»; «звенящий стих»; «звенит окно»; «замерло сердце звеня»; «и песня тайная звенит»; «где-то голуби звенели»; «звенящий луч».

На весеннем пути в теремок
Перелетный вспорхнул ветерок,
Прозвенел золотой голосок.
(II, 19)

Так волнуют прозрачные звуки,
Будто милый твой голос звенит...
(II, 25)

Ярчайший миг, из известных мне мигов или состояний «звенения», я слышу в прекрасном стихотворении «Осенняя воля».

..Разгулялась осень в мокрых долах,
Обнажила кладбища земли,
Но густых рябин в проезжих селах
Красный цвет зареет издали.
Вот оно, мое веселье, пляшет
И звенит, звенит, в кустах пропав!
И вдали, вдали призывно машет
Твой узорный, твой цветной рукав.
(II, 73)

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание