Выпуск № 10 (371) | 1969 - страница 31

свои силы, свое великое человеческое предназначение.

*

Мы нередко замечаем, что исполнение классической вокальной литературы, западной и русской, лучших образцов современной вокальной литературы является серьезным профессиональным испытанием для певца. Но обращение к классической и современной вокальной литературе является испытанием для артиста еще и в другом отношении: как он сумеет постичь содержание этой вокальной литературы? Здесь «испытывается» степень духовной зрелости человека, а не только степень умения.

Отношение Ведерникова к тому, что он поет, в высшей степени серьезное и благоговейное, будь то русская народная песня, романсы и песни Чайковского, Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина, Свиридова или Бетховена, Шуберта, Шумана, Грига, Бартока. Очень внимателен артист к современному советскому музыкальному творчеству. Знаменательная работа в этой области — исполнение партии солиста в оратории Отара Тактакишвили «По следам Руставели».

Замечательно искусство Ведерникова «сочинять» свои программы — то есть монтировать художественный мир, составляя его из сочинений разных эпох и стилей, разных школ, в одних случаях или, напротив, строить монографические монолиты, которые внутри себя имеют какие-то свои сопоставления, свои акценты, свое строгое последование, прежде всего смысловое.

Мы никогда не найдем на афишах этого артиста простого набора тех или иных популярных оперных арий и романсов, которые заведомо гарантируют певцу успех у публики. Есть ведь какой-то четко очерченный круг вокального материала, который перестал уже — поскольку заигран, запет — восприниматься как собственно музыка и функционирует как некий демонстрационный стенд, позволяющий артисту, вставшему на этот «круг-стенд», показать, как он умеет прыгать, бегать, как хорошо тренировано его тело. И публика оценивает певца «в соответствии с параметрами».

Сказанное не означает, что в репертуар Ведерникова не входят популярные сочинения, — входят. Но они освобождаются в его исполнении от своей «популярности» и обретают свою первозданность. Вдруг понимаешь, почему же когда-то пришла популярность к этим сочинениям, в чем подлинная притягательность их.

Концерты Ведерникова остаются в памяти как своеобразные художественные построения, прочно связывая в нашем сознании разные, но всегда значительные произведения — «Лебединую песнь» Шуберта (первое отделение) и бёрнсовский цикл Свиридова (второе отделение); «Любовь поэта» Шумана (первое отделение) и «Лебединую песнь» Шуберта (второе отделение)...

Ведерников поет едва ли не всего Мусоргского, нередко выступая с монографическими концертами из его сочинений. Это всегда радостное событие. «Много есть у меня теремов и садов», «Отчего, скажи, душа-девица», «По грибы», «Где ты, звездочка», «Светик Савишна», «Песнь старца», «Царь Саул», «Еврейская песня», «Калистрат», «Забытый», «Вечерняя песенка», «Козел», «Колыбельная Еремушки», «Спесь», «Горними тихо летела душа небесами», «Стрекотунья-белобока», «По-над Доном сад цветет»... Как удивительно чувствует здесь Ведерников Слово — его смысл, место, определенный музыкой характер! Здесь находит свое ярчайшее выражение и дар перевоплощения, присущий этому артисту.

Но Ведерников не просто перевоплощается в своих героев; он предлагает нам поразмыслить о них. Он не столько рисует, сколько открывает характер, побуждает проникнуть в его существо, несет какой-то элемент оценки, характеристики, при этом с большой долей обобщения. Возникают сложные ряды ассоциаций.

Замечательна эта способность внести в исполнение обобщающий элемент, обнаружить символический смысл, заключенный в том или ином сочинении, открыть слушателям огромное содержание камерного вокального творчества во всей его глубине, красоте и неустаревающей жизненности.

Хорошо запомнился один январский концерт Ведерникова (1968) в Большом зале консерватории. Был очень холодный день, но людей пришло много, зал был полон. Аккомпанировала, как всегда, Ирина Наумова — чуткий музыкант, непременный соратник артиста в его концертном труде.

Открыли вечер песни Бетховена: «Под камнем могильным», «Ирландская застольная», шотландская «Краса родимого села» и «Песня о блохе» на слова Гёте. Эта могучая, глубинная музыка, словно камертон, настраивала наше восприятие на высокий лад. Исполненные вслед за ней четыре великолепные обработки народных венгерских песен Бартока (впервые прозвучавшие в нашей стране) воспринимались как естественное продолжение бетховенских традиций в подходе к народному мелосу. «Русская песня» Свиридова («Подле речки на бережку»), спетая во втором отделении, еще дальше продолжила эту линию.

Закончилось первое отделение четырьмя песнями Шостаковича: «Возрождение» и «Юношу, горько рыдая...» из пушкинского цикла, «Дженни» на слова Бёрнса и «Сонет Шекспира № 66».

Затем мы услышали гениальную элегию Бородина «Для берегов отчизны дальной». И так естественно, что в концерте столь большое место

занимали пушкинский стих, пушкинские образы — возвышенные, светлые, лиричные в сочинениях молодого Шостаковича, трагичные в песнях Бородина и Свиридова. Когда идет речь о важном и серьезном, когда идет речь о глубоком постижении нашей жизни, — невозможно обойтись без Пушкина.

После Бородина была исполнена прекрасная песня Вадима Веселова «Седины» на слова Эд. Межелайтиса. Органически вписавшись в программу концерта, это произведение молодого композитора выдержало тем самым пробу на высокую художественность.

Завершали программу четыре песни Свиридова. Кульминацией концерта стал «Голос из хора» на слова Блока, сочинение мощное, достигающее огромной силы трагического звучания, исполненное правдивого величия, — поистине вещее прорицание, вырастающее из свободного распева мелодии.

Между различными номерами программы подчас возникали тонкие смысловые «переклички»: «Песня темного леса» Бородина и «Ворон к ворону летит» Свиридова (песня «темного леса» жизни), «Под камнем могильным» Бетховена и «Отравой полны мои песни» Бородина, исполненная на «бис» «Блоха» Мусоргского и «Блоха» Бетховена.

Удивительно цельное впечатление осталось от всей прозвучавшей в концерте музыки. Слушали ее сосредоточенно, напряженно и жадно. Никакой расслабленности от восхищения виртуозностью — напротив, пытливость в постижении прекрасных миров, ценных мыслей, красоты и торжественности жизни. Разные эпохи, непохожие друг на друга художники. Но что-то объединяет их всех, что-то глубоко общее есть в их музыке. По-видимому — народная основа, «почва», на которой воспаряет их дух. Это то, что стремится проявить в них Ведерников, — начала сближающие, начала народные. Они — основа любого истинного произведения искусства. И если мы всегда будем ощущать ту природу, которая «родила» композитора, мы сможем особенно оценить и то, что он сделал, восстав из этой природы, что он к ней прибавил и в какой степени созданное им органично. Это чрезвычайно важно. Здесь сплетаются многие проблемы современной теории и практики искусства. И здесь решается вопрос о предназначении художника, о его роли и месте в жизни: украшатель или боец, баловень судьбы или работник, труженик, творец, открывающий новые горизонты и помогающий своим искусством людям жить.

*

Кажется естественным и понятным, что Ведерников столь замечательно исполняет русские народные песни. Ему открыт строй этих песен, их глубокое жизненное содержание. Но не только в русских песнях, не только в русской классике и современной литературе, но и в трактовке западной классики он сумел найти какую-то свою линию, органичную для себя, убедительную для слушателя и достойную оригинала. Интерпретация Ведерниковым — лауреатом Международного конкурса вокалистов имени Шумана — сочинений старых мастеров, Бетховена, Шуберта, Шумана, Грига является своеобразным русским прочтением великих образцов художественного творчества. Эта музыка близка артисту, как вообще близко русскому человеку все то замечательное, что сотворено в мире. Исполнение Ведерниковым западной классики проникнуто все той же русской правдивостью, удивлением перед совершенством произведений, радостью за то, как широк и замечателен претворенный в них внутренний мир человека. В его трактовке нет, может быть, какой-то специфически немецкой особенности, но зато есть трепетность, есть внутренняя чистота, почерпнутая в наших народных песнях, в нашей классике. И к ним прибавляется еще какое-то невыразимое раздолье, могучая сила, которая осторожно «подымает» хрупко, тонко или, наоборот, мощно изваянные вещи немецких мастеров.

Ведерников поет их на русском языке. Это вызывает порой неодобрение: теперь принято все петь на языке оригинала. Может быть, это и правильно. Может быть, и нужно петь на языке оригинала, если ты понимаешь и чувствуешь этот язык и он помогает тебе донести до слушателя какие-то оттенки слова. Переводы, как известно, бывают и не так хороши. И все-таки, и все-таки, и все-таки...

Многие наши слушатели именно через русскую речь, через русскую интерпретацию могут лучше и глубже приобщиться к шедеврам мировой вокальной литературы, естественней принять ее в свой круг, в сферу своего пристального внимания...

*

Каждый действительно большой артист, по-видимому, должен найти в современном мире своего современного композитора. Так Святослав Рихтер «нашел» Прокофьева. Ведерников — Георгия Свиридова. То, что творческая судьба этих двух художников соединилась, — большая радость для советского искусства, ибо Ведерников замечательно исполняет свиридовскую музыку. В то же время и для самого певца общение с музыкой Свиридова, с самим композитором имело и имеет огромное значение. В творческом развитии артиста оно оставляет след поистине неизгладимый.

Творческое общение двух музыкантов началось с исполнения молодым еще певцом свиридовской

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

*

Содержание