Гений всегда многогранен

Галина Иосифовна Серебрякова принадлежит к числу тех счастливых людей, которые сегодня могут с гордостью сказать, что видели Ленина. Дочь профессиональных революционеров, коммунистов-подпольщиков, она в четырнадцать лет ушла на фронт, чтобы в рядах Красной Армии сражаться за власть Советов. Ей довелось знать многих соратников Ильича, славных солдат ленинской гвардии, быть лично знакомой с Надеждой Константиновной Крупской и Марией Ильиничной Ульяновой и не раз беседовать с ними. Знакомство произошло в Крыму, где будущая писательница, а в ту пору молодой политработник, начинала свою деятельность на этом поприще. Не прекратилось оно и с годами. Не случайно в небольшой, тщательно отобранной рабочей библиотечке Надежды Константиновны среди книг, находившихся всегда под рукой, оказалась и первая книга Серебряковой «Женщины эпохи французской революции». Книга эта и сейчас там — в музее-квартире В. И. Ленина.

Наш корреспондент И. Фаддеева обратилась к писательнице с просьбой рассказать о тех незабываемых часах, когда ей довелось видеть, слышать Владимира Ильича, беседовать с близкими ему людьми. Ниже приводим ее рассказ.

*

Когда мне выпадает большое и трудное счастье писать, рассказывать о Ленине, я думаю — хватит ли сердца и памяти, чтобы прибавить к облику великого гения революции и удивительного человека хоть одну из многих, еще недорисованных черт. Но вспоминаю завет старого большевика П. Н. Лепешинского: «Мы, современники, более или менее близко подходившие к нему и имевшие счастливые случаи видеть его, слышать его речь, наблюдать кусочки его работы или жизни, обязаны, хотя бы и неумелыми, детскими руками, снова и снова пытаться воспроизвести его образ, сделать сотни и тысячи, хотя бы и очень несовершенных, эскизных зарисовок его» ¹. Вспоминаю эти слова, и сомнение уходит, и я снова и снова возвращаюсь к волнующей теме.

Мне дважды довелось видеть живого Ильича. И в первый же раз это было связано с искусством, с музыкой. С того незабываемого февральского утра 1921 года, когда в глубине аванложи Большого театра Ленин слушал при мне Девятую симфонию, — это высочайшее творение Бетховена навсегда стало для меня музыкальным выражением не одного — двух гениев.

Никто из нас не заметил, как появились в ложе Владимир Ильич с Надеждой Константиновной; вдруг я увидела его совсем рядом. Он стоял, прислонившись к стене; лицо его, выражавшее предельную духовную сосредоточенность, казалось очень бледным рядом с темно-вишневой полувыцветшей портьерой.

Все мы мгновенно встали, уступая им место; нас остановил его короткий, почти негодующий жест. Так и слушали они оба стоя, пока кто-то тихонько не поставил в ложу еще два кресла.

Я просто не в силах была отвести взгляд от Владимира Ильича: столько слышала о нем от родителей, старших товарищей, столько раз вглядывалась в его портреты... Но сейчас он казался совсем другим, особенным: он был один на один со стихией звуков. Облокотившись на барьер, Ленин погрузился в музыку огромного накала, высоких дерзновенных чувств, страстного порыва к победе, и все это живо отражалось на его лице. А когда вступил гимн «К радости», весь облик Ленина стал таким, словно в нем самом рождались эти строки, вобравшие в себя страдание, гневный протест, лучезарную мечту. «Обнимитесь, миллионы!» — и победная мелодия, заполнившая доверху огромный театр, рвалась из-под золоченых сводов к небу, к солнцу, к людям.

Каким вдохновенным было в эти минуты лицо Ленина, его чуть приподнятая голова, весь он — напряженный, взволнованный, не сразу очнувшийся после заключительных аккордов...

А потом он поднялся и снова стал таким, каким я знала его по рассказам отца: человеком простым, обходительным, очень доступным. Он окинул нас доброжелательным взглядом, приветливо всем поклонился и, пропустив вперед себя Надежду Константиновну, вышел.

На всю жизнь запомнила я его таким, каким видела в концерте. Только позже мне сказали, что в этот день Ильич слушал музыку своего любимого композитора: Бетховен — титан человеческого духа и человеческой воли — воплотил в музыке то, чему через сто лет посвятил всю свою жизнь Ленин — титан революционной мысли и революционного действия.

Позднее, когда я лучше познакомилась с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной, образ Ленина стал для меня ближе, человечнее. По их рассказам, музыка прошла через всю его жизнь, помогала работать, яснее видеть конечную цель.

Надежда Константиновна вспоминала, что музыка действовала на Владимира Ильича удивительным образом. Так, живя в одном доме с Инессой Арманд, товарищем по партийной работе и замечательной пианисткой, Ленин, с утра засев за работу, особенно успешно трудился под

_________

¹ Цитируется по тексту романа Е. Драбкиной: «Зимний перевал». См.: «Новый мир», 10, 1963.

звуки ее игры. Случалось, он просил Арманд исполнить для него Патетическую сонату.

Отец мой был другом музыканта-большевика М. С. Кедрова. Ленин впервые услышал Кедрова в 1913 году, на студенческом собрании в Швейцарии, а потом неоднократно бывал у него и, сидя на балконе, наслаждался музыкой. Быть может, представлялись ему знакомые края, высокие волжские утесы, час возвращения на Родину. Особенно приподнятое настроение овладевало Ильичем, когда звучали бетховенские увертюры «Эгмонт», «Кориолан».

Ленин был человеком большой музыкальной культуры. Мария Ильинична рассказывала, что благодаря их матери, отличной пианистке, у Владимира Ильича с детства были прекрасно развиты музыкальный слух и память, что, раз прослушав оперу, Ильич мог через много лет абсолютно верно спеть или насвистеть понравившуюся ему мелодию, арию. (Кстати, эту привычку насвистывать он сохранил до конца своих дней.)

Были и особые жанровые предпочтения. Так, с ранних лет и навсегда полюбил Ильич хоровое пение, неотделимое и от русской культуры вообще, и от революционного музыкального быта.

В одну из первых же моих встреч с Марией Ильиничной она засадила меня за старенький рояль и попросила сыграть что-нибудь из «Времен года» Чайковского. Играла я не бог весть как, хотя и старалась изо всех сил. Прослушав «Ноябрь», Мария Ильинична сказала, что пьеса эта, которую особенно прочувствованно исполняла ее сестра Ольга Ильинична, напомнила ей их семейные музыкальные вечера: Мария Александровна садилась за рояль, все собирались вокруг нее, и она исполняла лучшее из того, что создано в мировой фортепианной литературе. Случалось, играли в четыре руки Володя с Ольгой, а потом уже повзрослевшая Ольга — с матерью. Нередко Владимир Ильич пел под аккомпанемент сестры каватину Валентина из «Фауста», арии из «Аскольдовой могилы» Верстовского и из других опер, лирическую песню на слова Гейне, «Свадьбу» Даргомыжского, а иногда — вместе с Ольгой — дуэт К. Вильбоа «Моряки»; с особой экспрессией звучал у молодого Ленина заключительный куплет дуэта (на слова Н. Языкова): «Но туда выносят волны только сильного душой».

Родные Ленина почти не помнили, чтобы в его пении слышались минор, грусть: отвага, удаль, мятежный дух были ему ближе.

Надежда Константиновна рассказывала, что в долгие годы эмиграции, даже при самых стесненных обстоятельствах, Владимир Ильич стремился попасть на концерты, хотя бы дневные, общедоступные. Хорошо зная, чутко воспринимая классику, Ильич живо интересовался композиторами «Могучей кучки». Об этом я слышала и от Елены Дмитриевны Стасовой, утверждавшей, что многие русские политэмигранты были не только поклонниками, но и пропагандистами композиторов-демократов — участников знаменитого Балакиревского кружка.

В то время программы общедоступных концертов составлялись разнообразно: Гендель, Гайдн и Рамо, Моцарт и Вагнер, Шопен, Лист и Гретри. А рядом можно было увидеть имя автора «Богатырской симфонии» или «Испанского каприччио».

Муж мой, также находившийся среди эмигрантов-большевиков во Франции и в Швейцарии, рассказывал, как однажды Владимир Ильич, узнав, что в одной из женевских церквей играет замечательный музыкант, отправился туда специально для того, чтобы послушать «Реквием» Моцарта в органном звучании.

Расспрашивая о Владимире Ильиче тех, кому довелось быть тогда рядом с ним, я узнала, что будучи в Париже, Ленин интересовался французской музыкой — произведениями Берлиоза, Дебюсси, Равеля. Концертная жизнь Франции била ключом. В программах, посвященных русскому искусству, исполнялись сочинения Глазунова, Рахманинова, Скрябина и других современников, завоевавших позднее всеобщее признание.

В чужих краях, как и на Родине, Ильич чутко прислушивался к «звучащей душе народа» — песням: немецким, чешским, английским, финским. В Швейцарии и Париже он вместе с Надеждой Константиновной посещал рабочие театры, окраинные кафе, где простой люд слушал обличительные, задорные «шансон». В то время среди французских рабочих особой популярностью пользовался замечательный шансонье, сын парижского коммунара Монтегюс. Для него подмостки рабочих кафе были не эстрадой — трибуной. Однажды по совету Ленина певец дал в Париже концерт в пользу русской революции. С восторгом слушал его Ленин и даже подпевал, когда тот исполнял свою знаменитую песню «Привет 17-му полку».

Из зарубежных революционных песен особенно полюбился Ильичу «Интернационал». Как известно, текст «Интернационала», созданный Эженом Потье еще в 1871 году, только через семнадцать лет был положен на музыку другим французским рабочим, Пьером Дегейтером. Позднее инженер-революционер А. Я. Коц, создал русский текст «Интернационала», сразу же ставшего боевой песней коммунистов России, гимном международного пролетариата.

В 1913 году в «Правде», скрываясь под инициалами «Н. Л.», Ленин писал об Э. Потье: «В какую бы страну ни попал сознательный рабочий,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Гений всегда многогранен

*

Содержание