Выпуск № 8 (369) | 1969 - страница 32

ние свою любовь к Отчизне, всю ненависть к ее врагам. Частенько вслед за сводкой с фронтов по радио раздавался мой голос:

Летел на битву капитан Гастелло,
Как горный сокол, выше облаков.
На крыльях сокола гроза летела,
Чтоб град стальной обрушить на врагов.

Я выступал на митингах и был счастлив, что не стою в стороне от всенародного дела.

Кому ни запали в память часто звучавшие по радио, особенно в годы войны, слова Дмитрия Донского, утверждавшего голосом Пирогова: «Не в силе правда, только в правде — сила!» Как проникновенно, словно сам пройдя вместе с русским солдатом горькие дороги войны, пел Пирогов в оратории Шапорина: «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины!..» И как мгновенно его Пестель, появившись в финале первого акта «Декабристов», переводил действие оперы из лирико-бытового плана в героический!

И наконец — фельдмаршал Кутузов. Талантливый спектакль московского Музыкального театра благодаря образу, созданному Пироговым, обрел ту необходимую кульминацию патриотической идеи, которой так недостает другим постановкам, по-своему не менее интересным.

Величественный старец... нет, богатырь с седыми волосами и пламенным сердцем русского воина, с его любовью к родной земле и ненавистью к захватчикам. Навсегда запомнилось, с какой гневной верой и жаждой мщения говорил Кутузов — Пирогов Андрею Болконскому в сцене «Бородино»: «А французы будут, верь моему слову, будут у меня лошадиное мясо жрать!»

Могучий голос, мощный темперамент, широкая и чистая душа, как воды его родной Оки.

Не часто встретишь человека, который был бы так привязан к родным местам, как Александр Степанович. Неподалеку от села, где родился Есенин, началась родословная Пироговых. От окского бурлака, деда Ивана, обладавшего, по рассказам, басом неслыханной силы, унаследовали замечательные голоса все пять братьев Пироговых. Самый старший, Григорий, окончив три класса сельской школы, стал, по примеру отца, плотничать. Однажды, возвращаясь поездом с работы, запел от души, как поют в народе. Случилось, что его услышал известный московский меценат, ехавший в соседнем вагоне. Он подал Григорию мысль учиться. Так юноша стал заниматься в московском Филармоническом училище, а на жизнь зарабатывал рабочим на чайной фабрике Перлова. Весной 1909 года Григорий Степанович успешно дебютировал о Мариинском театре в одном спектакле с Е. Катульской. Она пела Лакме, он — Нилаканту.

Стихийный характер, беспокойная душа были у Григория Степановича. После Петербурга он пел в Москве, затем в Свердловске, потом много гастролировал по всей стране. И умер рано — в 47 лет...

Когда у Александра Степановича спрашивали, кто в их семье обладал лучшим голосом, он, не колеблясь, называл второго брата Михаила.

— Скажу больше! — говорил он. — За всю жизнь мне не довелось слыхать баса, равного ему по силе, красоте, диапазону. Михаил легко брал любую ноту, от до большой октавы до ля первой. Даже крайние ноты у него получались на редкость естественными и полнозвучными: густой орган внизу и колоссальной силы, звенящие металлом ноты в верхнем регистре.

Да куда было раньше податься человеку из народа, если не выпал ему счастливый случай? И пошел Михаил в дьяконы. Только после революции он стал петь в опере Зимина, иногда выступая в одном спектакле с Григорием и Александром («Гугеноты», «Демон»). Но было это уже на закате его дней... Исключительным басом по тембру и диапазону обладал и Иван. Старший Пирогов вызвал и его в Москву, чтобы учить пению. Однако грянула первая мировая война, Ивана «забрили». Вернулся он из окопов только для того, чтобы в двадцать три года умереть от скоротечной чахотки. На фронте побывал и четвертый брат, Алексей. Его спасла революция. Десять лет он служил в Красной Армии. Потом увлекся драмой, работал в студии имени Шаляпина, снимался в первых советских фильмах (в том числе в главной роли картины «Крест и маузер»). Затем пел в опере, много лет и в Большом театре.

С юности «прорезался» голос и у Александра Степановича. Пел в гимназии, а еще больше — в одиночестве, на берегу Оки.

— С лугов, бывало, тянет пьянящим запахом свежего сена. Кругом — ни души. Изредка с беспокойным криком пролетит чайка, рыба гулко ударит под самым яром. Где-то далеко-далеко подтянет мне басом пароход... А я сижу и пою, получая от этого несказанное удовольствие...

И опять старший брат помог перебраться в Москву, поступить в университет и училище.

«Пятый» Пирогов ровно прошел свой путь, став народным артистом СССР, лауреатом Госу-

дарственных премий. Но признание не вскружило ему головы. Скромным, сосредоточенным в себе человеком был Александр Степанович в жизни. Он не любил громких слов, стеснялся похвал, избегал шумных обществ. Это видно и из его писем к жене:

«1 мая едем в Смирну, оттуда в Стамбул, — пишет Пирогов из Турции, где был с концертной группой. — Увижу Средиземное, Эгейское, Мраморное моря. Сейчас наши завтракают в консерватории, куда я тоже ездил, но под видом нездоровья удрал с Шостаковичем в отель к себе. Я измучился от чудовищного количества банкетов. Могу с полным убеждением сказать, что способностей к светской жизни у меня нет никаких, даже в зачаточной форме».

Он поэтически описывает природу и памятники искусства, сохранившиеся в Турции со времен эллинской культуры. «На меня все это произвело подавляющее впечатление», — признается артист. Его душа открыта русскому искусству и природе, и прежде всего родным окским берегам, где он каждый год проводил вместе с братом Алексеем весь летний отпуск.

Даже в специальной книге, где Александр Степанович записывал дату каждого спетого спектакля, изредка сопровождая эти сведения лаконичными и шутливыми комментариями, прорывается его любовь к Оке, тяга к родным местам. Часто, отмечая конец сезона, он перефразирует текст из какой-нибудь оперы. Например: «"Невольно к этим окским берегам меня влечет неведомая сила". 25-го отплываем!» Или: «Хотя и последний спектакль, но... "пока не буду на Оке, не могу быть спокоен". 27-го должны отвалить с Григорием». По окончании последнего в сезоне спектакля «Борис Годунов»: «Ой, душно, душно, Оку!» В другой отметке читаем: «Итак, все кончено, судьбою благодатной я осужден быть на Оке!!! Едем! Пламенный привет всем поющим и вопиющим!!!»

Ока приняла и его последний вздох... Александр Степанович ушел из жизни еще полный сил, творческой энергии. Последние годы он стал шире гастролировать, в том числе по Сибири. Пресса прозвала его «вокальным Ермаком» — так восторженно, так горячо принимали его сибиряки...

Со времен Шаляпина повелась традиция сравнивать каждого крупного баса с великим русским певцом. Особенно эта традиция привилась за рубежом. Мне не хочется здесь проводить никаких параллелей. Каждый из выдающихся мастеров тем и был значителен, что представлял интерес «сам по себе», своей яркой, самобытной индивидуальностью. Таков Александр Степанович Пирогов, таков и Марк Осипович Рейзен — два замечательных артиста, украшавших одновременно сцену Большого театра.

Александр Пирогов никогда и никому не подражал. В том числе и самому себе. В каждом виденном мной спектакле открывался новый Пирогов. Он всегда творил заново, словно отдавая всего себя своему герою, его чувствам, его страданиям. Но богатство натуры певца было таково, что зритель не ощущал «дна», — запас творческих сил Пирогова казался неиссякаемым. Это была богатырская душа русского человека, русского художника, оставившего о себе нетленную память.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание