В Сонате Гайдна фа мажор пленило какое-то особенно непринужденное прочтение музыки. Первая часть прямо искрилась весельем, изяществом. Бисер пассажей под великолепными пальцами пианиста доставлял истинное наслаждение.

Глубоким предстало Adagio. Зак нашел редкой красоты матовую звучность для передачи скорбного элегического настроения. А в финале ярко, сильно, даже с каким-то озорством вырвалась на простор жизнерадостная энергия.

В Сонате Моцарта соль мажор то же оптимистическое настроение претворилось несколько иначе. Здесь звучность утоньшалась, нюансировка стала чуть причудливей... В первой части поразила точность и филигранность фразировки, разнообразие штрихов. В Andante запомнилась вокализация мелодической линии и полихромность ткани, в финале — легкость, искристость, задор, необыкновенная четкость при очень быстром темпе. Далее мы встретились с необычайно цельной и впечатляющей «Патетической» сонатой Бетховена. Во вступлении к первой части ошеломила грандиозная «космическая» звучность.

В Allegro пианист как будто снял «тормоза»: стремительность, волевой напор, энергия, яркая контрастность главной и побочной партии, богатство звуковых нюансов в разработке, выразительные паузы в репризе, в общем, целый комплекс элементов придали исполнению черты событийности. Вторая часть проявила великолепное ощущение звуковой перспективы (что так свойственно Заку!). Разнообразие тембров, индивидуализация каждого голоса и вместе с тем единая, сквозная мысль выявились на таком уровне несомненно в результате глубочайшего прочтения бетховенской музыки. Просто, непринужденно провел Зак финал. В некоторых прошлых исполнениях им «Патетической» здесь «захлестывал» темперамент, излишне быстрый темп мешал рельефному воспроизведению звуковой ткани. На этот раз исполнительский контроль «работал» безукоризненно. В значительной мере и потому исполнение сонаты оказалось за тем пределом, когда интеллект и чувство предстают как нерасторжимое единство.

Программу второго отделения открыла Третья соната Скрябина. Здесь пианист очень тщательно выявил полифоническую ткань скрябинского письма, выразил характер каждой темы. Но вместе с тем, на наш взгляд, исполнению Зака не хватало увлеченности, особенного скрябинского «нерва».

Зато Сонату Равеля артист сыграл с подлинной влюбленностью в музыку. Первая часть, с ее непрерывным текучим движением, с мягким обволакивающим звучанием, с любованием гармоническими находками прозвучала на редкость поэтично. Менуэт вышел изысканным, финал — захватывающим, стремительным, стихийным. Музыка излучала свет.

Завершила программу Вторая соната Прокофьева, исполненная с огромным подъемом и мастерством. В первой части была такая уверенная сила, такая ритмическая устойчивость, что казалось, будто пианист гипнотизирует аудиторию своим властным, завораживающим движением. Великолепным, словно высеченным из монолита, показалось скерцо. Andante с его задумчивой повествовательностью прозвучало с доверительной искренностью. В финале исполнитель соединил огромную мощь, волю и феноменальную виртуозную четкость.

Сверх программы пианист подлинно вдохновенно исполнил Аs-dur'ный вальс Брамса и познакомил слушателей с очень интересным сочинением Блюменфельда «Погребальные и торжественные звоны», вызвавшим дружные овации аудитории.

П. Васильев

И МАСТЕРСТВО И ВДОХНОВЕНИЕ

«Habent sua fata libelli», «У книг своя судьба», — эта древнелатинская поговорка оправдывалась на протяжении веков, да оправдывается и в наше время. Если коснуться музыки, судеб целого ряда произведений, то окажется, что они тоже весьма различны.

Недавно прозвучал Первый фортепианный концерт Н. Метнера. Полстолетия прошло со дня рождения его. За это время моды сменялись, вкусы любителей музыки подверглись корённой перестройке, ряд сочинений, не успев утвердить своего существования, исчезал из поля зрения. Монументальный по построению концерт — почти симфония для фортепиано с оркестром — десятилетия лежал под спудом. (Всего лишь несколько раз услышала его публика — в замечательной интерпретации автора и в исполнении пианиста А. Шацкеса.)

И вот теперь музыка Метнера вновь ожила, вдохновив двух художников Т. Николаеву и Е. Светланова на прекрасное согласное творчество. Горячо откликнулись и оркестровые музыканты на замечательное, полное патетического подъема, произведение. Да и публика (на этот раз не совсем обычная — главным образом молодежь), казалось, глубоко прониклась его содержанием.

Е. Светланову удалось убедительно выявить всю значительность оркестровой партии, которая тесно сплетается с фортепианной, образуя единое нерасторжимое целое.

Фортепианная партия здесь изобилует разнообразием ритмов, включает в себя много лирических, раздумных мест, наконец, сверкает вспышками пассажей, обрамляющих оркестровые голоса. Вся эта богатейшая музыкальная ткань, кажется, полностью подчинилась исполнительнице, которая с большим мастерством выявляет волевую выразительность и динамическую мощь музыки.

Эти свойства своего исполнительского дарования Т. Николаева в полной мере проявила в следующей своей обширной программе¹. Необычайному богатству выразительной речи, изложенной с таким предельным совершенством, на какое только были способны великие Шопен и Лист (исполнялись е-moll’ный концерт Шопена и Es-dur’ный Листа), были противопоставлены современные про

_________
¹ Из цикла «Фортепианные концерты с оркестром». Оркестр Всесоюзного радио. Дирижер Ю. Аранович.

изведения: два Каприччио — Стравинского (1929) и канадского композитора Фиалы (1964).

Вслушиваясь в музыку последнего, нельзя не обратить внимание прежде всего на некую «обособленность» ее звучания. Кажется, Фиала в своем физическом воплощении музыкальной мысли прибегает к средствам качественно противоположным — «бывшей», «старой», будем говорить, классической музыки. Консонирующим и диссонирующим аккордам, тяготеющим к некоему объединяющему их центру, здесь противопоставляются созвучия без четкого гармонического образа, без тяготения их куда бы то ни было. Порядку, строю (как это сказано у великого Тютчева: «Невозмутимый строй во всем, созвучье полное в природе»!) противопоставлено многоточие тревоги, разлада, нестройности, всплеска хаотической волны... Не есть ли такая творческая попытка просто насилие над прирожденным нам всем свойством чувствовать красоту и откликаться на нее?

Современная теоретическая физика ввела в арсенал своих понятий образ «антимира» с мельчайшими частицами, которым присвоено наименование «странности». Именно так воспринимались «нововведения» канадского мастера. Т. Николаева в этот вечер была в ударе. Ей удались и «странности» Фиалы и грациозная угловатость Каприччио Стравинского... Для таких задач пианистка вооружена своим исключительным фортепианным аппаратом, обладает огромной ритмоволевой выдержкой, артистической сосредоточенностью.

Однако — применим старомодное и вечно молодое слово — вдохновение посетило артистку не здесь, а когда звучал е-moll’ный концерт Шопена. Слушатели верили пианистке, что она как бы заново пережила чувства и мысли, взволновавшие когда-то творца этого сочинения. Когда являешься свидетелем такого творческого исполнения, в сознании невольно рождается мысль, что над искусством время не властно...

Es-dur’ный концерт Листа, включающий в себя элемент аффекта, некоторую долю артистической позы, выявил и еще одну сторону дарования солистки — большую виртуозность, блеск и свободу. Октавы, мелкие пассажи, двойные ноты, сложные аккорды — все подвластно воле исполнительницы. Хотя блестящее исполнение Листа может скорей удивить, восхитить, но не тронуть...

Из дневника концертной жизни

НА ВЕЧЕРАХ В ДОМЕ КОМПОЗИТОРОВ

25 декабря 1967 года

Программа более чем трехчасового вечера в Доме композиторов была посвящена современному камерному музыкальному творчеству Прибалтики.

Открывали этот концерт композиторы Эстонии.

Мелодической свежестью, естественностью дыхания отличается «Весенняя песня» для флейты и фортепиано А. Каринди. Широко использует автор в ней плагальные обороты, пентатонный звукоряд.

Образной конкретностью выделился Квинтет для духовых X. Юрисалу. В нем привлекли живой юмор, тонкое претворение жанровых элементов. Автор хорошо знает возможности духовых инструментов, умело и естественно сочетает их тембры.

Во Втором струнном квартете X. Розенвальда интересно используются фольклор и некоторые элементы современного музыкального языка, в частности политональность.

А в Рондо для фортепиано Я. Коха слились воедино такие противоположные качества, как рациональность мышления (использование серийной техники) и особая экспрессия выражения.

К сожалению, показ камерного творчества Латвии был минимальным: звучали сочинения лишь одного Р. Ермака. Его фортепианный цикл «Акварели» (10 контрастных миниатюр) — музыкальные зарисовки, возникшие во время путешествия по стране. Здесь — и природа родной Латвии ( «Даугава»), и трудовая героика наших дней («Огни Плявинской ГЭС»), и впечатления от современного искусства («У монумента «Космос»). Произведение в целом несколько эклектично по стилю. Так, например, в миниатюре «Капель» использована серийная техника, а в «Озере Эжа» довольно своеобразно претворены импрессионистские приемы фортепианного письма.

Музыка сонаты и баллады для скрипки того же автора представляется очень слабой. Она лишена ярких контрастов, не всегда художественно оправданы и технические трудности.

Программа Литвы включала также и вокальные сочинения.

Свежо прозвучал « Дайнавский триптих» (обработка В. Монтвилом трех народных жатвенных песен). В нем привлекает любовное, бережное отношение автора к фольклору.

Полна искренности и теплоты музыка вокального цикла: «Дитя с куском хлеба» В. Юргутиса — произведения глубокого по мысли, с ясно выраженной гуманистической тенденцией.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

П. Васильев

И МАСТЕРСТВО И ВДОХНОВЕНИЕ

Из дневника концертной жизни

НА ВЕЧЕРАХ В ДОМЕ КОМПОЗИТОРОВ

25 декабря 1967 года

Содержание