Выпуск № 4 (353) | 1968 - страница 55

Я был очень тронут таким вниманием, а когда вернулся домой и стал рассматривать полученный подарок, то на титульном листе, в верхнем правом углу, узрел следующую надпись, сделанную тушью и начертанную твердой рукой Сергея Сергеевича:

Дарственная надпись С. Прокофьева на партитуре «Александра Невского». М., Госиздат, 1941

После этого замечательного события (разумеется, партитуру с автографом Прокофьева я храню, как зеницу ока) наши встречи не прекратились, они только переместились в гостиницу «Метрополь».

Время шло с неумолимой настойчивостью, я работал очень напряженно, хотя начал уже не только сильно уставать, но и волноваться — все мои запросы в театр оставались либо вообще без ответа, либо ответы на них были очень неопределенны. Закончив несколько первых картин, я обратился к концу балета и начал заниматься пятой или шестой. Дело опять пошло на лад и наши встречи с Прокофьевым стали реже — я боялся тревожить его по пустякам, да и сам наловчился уже так, что почти не нуждался в его помощи.

16 марта меня неожиданно вызвали в Большой театр, и с этого дня мне пришлось заняться новой оркестровой редакцией Государственного гимна.

Когда среди музыкантов разнеслась весть о моем участии в этой работе и благоприятном отзыве о ней правительства, Прокофьев начал шутить и как-то открыто назвал меня «государственным оркестратором».

— Ну, — шутил он, — теперь я ничего не боюсь и совершенно спокоен за «Шута», он в верных руках, в руках «государственного оркестратора...»

Но «государственному оркестратору» уже не удалось вернуться к работе над «Шутом»...

(В одну из встреч)... когда оставалось только попрощаться... Прокофьев что-то медлил, и я сразу воспользовался подходящим случаем.

— Сергей Сергеевич! Можно задать Вам один нескромный вопрос?
— Пожалуйста! Какой? — осведомился он.
— Вы ничего не получали от Евгения Михайловича?
— Из театра?.. Нет, ничего. А что?
— Вот видите! И я ничего не получаю — ни писем, ни телеграмм, ни договора...
— Договора? — изумился Сергей Сергеевич.
— Да разве Вы работаете без договора?
— Да, без договора. Я всегда так делаю...
— Милый мой! Да Вы наивный человек! Кто же работает без договора?...
— Я как-то привык верить, — робко заметил я.
— Это, конечно, похвально, но все-таки работать без договора не следует... Прекратите сейчас же работу и ждите договора.
— Прекратить-то я ее оказался вынужденным еще 16 марта, а сегодня у нас двадцать первое апреля...
— Вот и хорошо. Пусть пришлют договор и тогда продолжайте свою работу. А так зачем же терять время.
— Может быть, они раздумали ставить Ваш балет? Вы ничего не слыхали по этому поводу?
— Я знаю только, что Лопухов⁸ , кажется, отказался ставить «Шута». Он считает, что такая постановка ему уже не по силам...
— Вот видите... Значит, они сами не знают, что делать. Но ведь можно было всетаки как-то поставить нас в известность. Не правда ли?
— Конечно. Попробуйте их запросить письмом. Вы, кажется, с кем-то переписываетесь из работников театра...
— Да, с Ашкенази.

Разумеется, я не написал ни директору, ни Абраму Абрамовичу и работу прекратил. Театр, очевидно, также не нашел постановщика и тихо и мирно отказался от своей затеи. Работы над партитурой «Шута» по совету Сергея Сергеевича я уже не возобновил и, таким образом, дело оказалось незаконченным. Насколько помню, недописанной осталась шестая картина и не начатой — третья 9 . Много лет спустя я не раз задумывался над необходимостью завершить эту работу, но

как-то все не вытанцовывалось время, да и я уже, потеряв навык, не мог сосредоточиться над ее окончанием.

*

В один из моих приходов, довольно поздно вечером, Прокофьев был как-то очень приветлив и не смотрел на свой хронометр. Он радостно встретил меня и объявил, что сегодня особенно доволен собой — только что закончил какой-то очень ответственный и сложный отрывок «Войны и мира» и потому совершенно свободен.

— Вот, если хотите, посмотрите! Это готовая страница моей рукописи...

Я принял из рук Сергея Сергеевича несколько листов нотной бумаги, сплошь исписанных твердым нотным почерком композитора. Рукопись представляла собой очень подробный клавир, записанный на нескольких строчках, местами доходивших до десяти и даже больше. Везде были тщательно обозначены инструменты, долженствовавшие играть то или иное проведение.

— Как сложно! — невольно вырвалось у меня.
— Отнюдь нет! — ласково возразил Прокофьев. — Остается только разнести на партитурные листы и все будет готово. Я в такой записи обычно предусматриваю мельчайшие подробности и Павлу Александровичу¹⁰ остается только внимательно следить за моими указаниями! — весело закончил он.
— А если Павел Александрович запутается и ошибется? — осторожно спросил я.
— Это исключено! Здесь все так ясно и понятно, что ошибиться невозможно. Даже лиги и штрихи указаны... Как же можно ошибиться?

Я внимательно рассматривал рукопись. Действительно, были указаны все мелочи. В тех случаях, когда один и тот же рисунок предназначался для струнных и духовных, штрихи были обозначены соответственно с требованиями каждого вида инструментов.

— Но ведь такой способ записи отнимает, вероятно, уйму времени? — не унимался я.
— Не скажите! — возразил Прокофьев.
— Страница моего клавира берет, несомненно, меньше времени, чем Ваша партитурная страница со всеми транспонирующими инструментами.
— Возможно! — ответил я. — Моя партитурная страница занимает обычно полтора-два часа.
— Ну, а моя пишется скорее! Да, кстати, почему Вы не хотите принять мой способ записи — in С? Ведь это так удобно.
— Вероятно, только для Вас, Сергей Сергеевич, поскольку Вы к такой записи уже привыкли. Мне представляется это более сложным. Я не слышу, например, валторн, написанных in С в скрипичном и басовом ключе.
— Вот как! Это странно! Я, наоборот, так освоился с таким способом записи, что теперь, кажется, и не сумел бы писать по старому способу...
— Вполне возможно! — заметил я.
— Мне очень хотелось бы подбить Вас на запись партитуры in С. Это так удобно! — весело заметил Прокофьев.
— А мне хотелось бы сманить Вас на старый «путь истины», — в тон ему, шутя, заметил я.
— Тому не бывать! — заключил нашу беседу Сергей Сергеевич и отошел в сторону, где стал рыться в кучке каких-то журналов.
— Хотите посмотреть последний портрет Рахманинова? Это американский журнал, только что полученный в Москве¹¹.
— Конечно! — ответил я и подошел к Прокофьеву.
— Вот, кажется, этот! Смотрите, как он изменился незадолго до смерти...

Действительно, лицо Рахманинова было неузнаваемо. Под глазами были огромные мешки, все лицо было в глубоких морщинах, а в выражении его всегда такого сурового, немного татаро-монгольского облика было что-то подавленное и глубоко-скорбное.

Мы умолкли, созерцая последний портрет Рахманинова.

— А может быть, это не очень удачная фотография? — спросил я, отказываясь верить обложке американского журнала, тщательно выполненной в красках.
— Не думаю. Вероятно, так и было в самом деле, — тихо ответил Прокофьев и задумался.
— Какие у Вас ко мне вопросы? — неожиданно спросил он.
— Да теперь, пожалуй, никаких, — ответил я.— Вы меня так огорчили этим портретом, что я даже и забыл, с чем я шел к Вам. Впрочем, вот — как лучше решить это место?

Сергей Сергеевич посмотрел в ноты, подумал и вдруг ответил:

— Да как хотите! Теперь уже Вы все знаете и вполне уловили мою манеру...
— Только все еще не могу привыкнуть к фортепиано...
— А ведь это очень удобно! — смеясь ответил он и взял со стола вазочку с конфетами в бумажках.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Дарственная надпись С. Прокофьева на партитуре «Александра Невского». М., Госиздат, 1941

*

Содержание