*

Последние пять или шесть лет жизни Сергея Сергеевича я встречался с ним очень редко и только случайно, где-нибудь в концерте или в театре. Впрочем, Прокофьев бывал со мной неизменно ласков и очень приветлив, каждый раз просил точного отчета о моих делах, но о себе говорил всегда очень скупо. Очевидно, он не любил подробно распространяться о своих творческих делах и в этом смысле был скорее скрытным, чем откровенным. Тем не менее и за это «безвременье» наши личные отношения пополнились одним забавным случаем, который смело можно посчитать «заочной встречей». В те годы, в период между 1944 и, вероятно, первой половиной 1948 года, Государственное музыкальное издательство часто обращалось к моей помощи в качестве внешнего редактора. Примерно тогда же я получил на редакцию партитуру сюиты из оперы Прокофьева «Семен Котко». Рукопись была каллиграфически переписана и тщательно выверена Прокофьевым. Моя редакция свелась, таким образом, только к устранению графических неточностей, принятых заграничными издательствами и усвоенных с давних пор Сергеем Сергеевичем. Особенно неприятно выглядели октавные divisi струнных в высоких регистрах, когда каждый голос, по Прокофьеву, имел отдельные штили и системы вязок. Мало сказать, что такая запись очень мешала восприятию и требовала много лишнего места, но по тому времени, когда издательство экономило каждую лишнюю копейку, подобный вид нотной записи непомерно удорожал самую гравировку. Исходя из этих соображений, я взял все подобные divisi на одну систему штилей и ребер, сократив, таким образом, не только огромное количество нотных знаков, но и уничтожив лишнее количество лиг. Сделав эти исправления, что сразу сильно упростило внешний вид партитуры, я наткнулся на несколько добавочных линеек внизу в партии тромбонов, записанных почему-то не в теноровом или басовом ключе, а в альтовом. Поскольку я знал, что Сергей Сергеевич не пользовался очень удобным теноровым ключей, то перевел неудобные для чтения и восприятия ноты в басовый ключ.

Прочитав очень внимательно первую корректуру, я послал оттиски Прокофьеву, который вскоре возвратил их обратно, тщательно восстановив всю свою рукопись. Я отменил все требования Сергея Сергеевича, дав исправить только явные опечатки, прочитал вторую корректуру и опять послал оттиски Прокофьеву. Он вторично восстановил свою рукопись и подписал оттиски в печать. Любопытнее всего было то, что он дважды восстанавливал неудобный при данных условиях альтовый ключ и, очевидно, молча настаивал на своем. Но я все-таки сделал по-своему и пустил партитуру в производство. Внешне издание вышло вполне благопристойным и, очевидно, Прокофьев согласился с «совершившимся фактом».

Вскоре после выхода в свет сюиты «Семена Котко» мы как-то столкнулись в фойе Большого зала. Как всегда, Прокофьев встретил меня улыбаясь и, приветливо поздоровавшись, сразу приступил к делу.

— Что же Вы отменили всю мою правку? — неожиданно спросил он.
— Сергей Сергеевич! — ответил я. — Но ведь я поступил в соответствии с требованиями издательской экономики — мы сейчас очень ревниво относимся к труду граверов... С этим Вы должны бы были согласиться.
— Я и согласился! — весело ответил Прокофьев. — Но за границей принято так, как было сделано у меня...
— Это я знаю! Хотя, откровенно говоря, писать октавы с хвостами врозь не имеет большого смысла — и места больше, да и читать труднее...
— Вам это только так кажется! Мы уже давно привыкли писать именно так, а не иначе... Впрочем, я не стану спорить — партитура вышла вполне приличной...
— Вот то-то и оно! — ответил я. — Именно к красоте внешнего вида я и стремился. Не сердитесь, если я Вас задел... Все-таки издание получилось знатным, одни цифры чего стоят!

Прокофьев улыбнулся.

— Ну, ладно! Будь по Вашему! — и мы с ним дружески расстались

*

... В течение последних пяти месяцев жизни Сергея Сергеевича я не раз порывался навестить его, но не мог позволить себе такой вольности хотя бы потому, что знал не только о его болезни, но и о его чудовищной занятости — в это время Прокофьев заканчивал какие-то свои фортепианные вещи и работал над завершением своего нового балета «Каменный цветок», предварительные черновые репетиции которого уже шли на сцене Большого театра... Словом, откладывая каж

107

дый день намерение посетить Сергея Сергеевича, я дотянул до того дня, когда разнеслась весть о его внезапной кончине...

Вот когда я искренне пожалел, что не согласился (во время нашей последней деловой встречи) побыть (еще) несколько минут с Прокофьевым, Его трогательная и ласковая просьба должна была быть уважена при всех условиях. А теперь, когда его уже не стало, мне остается только корить себя за проявленную несговорчивость. Но нет худа без добра. Урок, полученный мною на рубеже 1952–1953 года, не прошел бесследно. Я взял за правило никогда и ни при каких условиях не отказывать тем, кто обращается ко мне с каким-нибудь вопросом или просьбой, — неровен час, мало ли что может случиться...

Старая Руза, 2–9 августа 1960 года

ПРИМЕЧАНИЯ И КОММЕНТАРИИ

1) С Прокофьев с женой М. Мендельсон-Прокофьевой после двухлетнего отсутствия вернулись в Москву в октябре 1943 года.
2) Евгений Михайлович Радин — в то время директор Ленинградского государственного академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова.
3) Премьера балета «Сказка о Шуте» состоялась 17 мая 1921 года в Париже. Дирижировал автор. Вскоре, 9 июня 1922 года, осуществилась постановка в Лондоне, несколько позже в 1928 году в Бельгии. Летом на отдыхе в Эталле (южная Германия) в 1923 году Прокофьев подготовил к печати клавир «Шута» и сделал симфоническую сюиту из музыки этого балета. Б. В. Асафьев в 1925 году, поддерживая связь с Прокофьевым (который находился в длительном пребывании за границей), предложил осуществить в Ленинграде новую постановку «Шута» с добавлением антирелигиозной скоморошьей интермедии. Композитор от такого проекта отказался. В один из приездов на родину в 1928 году он включил сюиту «Шут» (10 номеров) в программы своих концертов, происходивших в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Одессе.
4) Прокофьев допустил неточность. В Советском Союзе балет «Шут» был поставлен в киевском театре (27 января 1928 года) не по балетной партитуре, а по смонтированной из номеров сюите. 5) В 1943–1944 годах Прокофьев напряженно работал над оркестровкой балета «Золушка», оперой «Война и мир» и другими сочинениями.
6) Абрам Абрамович Ашкенази — в то время один из сотрудников театра оперы и балета имени С. М. Кирова.
7) Подтверждением увлеченности и быстроты работы Д. Рогаль-Левицкого могут служить пометки дат окончания партитуры каждой картины: 1-я–5–7, 9–21, 23–26/1, 1944; II-я–20–28/11, 1944 и т. д. 8) Лопухов Федор Васильевич — с 1944–1946 и 1951–1956 художественный руководитель балета Ленинградского ГАТОБа.
9) Партитура «Шута» в оркестровке Прокофьева и Рогаль-Левицкого почти завершена. Недостающие отрывки, вероятно, можно восстановить по партитуре сюиты.
10) Имеется в виду Ламм Павел Александрович.
11) Портрет Рахманинова, о котором шла речь, очевидно, из журнала «Музыкальная Америка» от 10 марта 1942 года на первом листе обложки — фото 23/27. (Гос. центр, музей муз. культуры имени М. И. Глинки, фонд 18, № 1021).

Франсис Пуленк

ЕГО ФОРТЕПИАННАЯ МУЗЫКА...

Мое первое знакомство с музыкой Прокофьева состоялось в 1916 году. Леон Бакст, вернувшись из Америки, привез моему наставнику Рикардо Виньесу Четыре пьесы (ор. 4), «Сарказмы» и Вторую сонату для фортепиано.

Даже тридцать пять лет спустя я отлично помню, с каким волнением и страстью — а так он относился почти к любому новому произведению — Виньес разбирал их.

Я сразу же был захвачен предельной индивидуальностью необычайно правдивого пианистического стиля Прокофьева, который и сегодня очаровывает меня точно так же, как и тогда, в первый раз. Музыка Про

_________
Настоящая статья взята из книги «Musique russe», v. 2, Paris, 1953. Печатается с незначительными сокращениями.

108

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

*

Франсис Пуленк

ЕГО ФОРТЕПИАННАЯ МУЗЫКА...

Содержание