Выпуск № 4 (353) | 1968 - страница 57

кофьева составляет часть моей эмоциональной жизни, и хотя я никогда не находился под прямым воздействием этого композитора, некоторые отголоски его музыки я ощущаю в отдельных своих произведениях, таких, например, как Три импровизации для фортепиано.

*

Каждому, кто имел счастье слышать игру Прокофьева-пианиста, становилось очевидно, что он должен превосходно писать для фортепиано. Музыка таится в самой форме его руки, длинной и мускулистой, в его стальном запястье, словно созданном для staccato и больших летящих аккордов, в том необыкновенном чувстве ритма, беспрестанно обновляющемся — цветом и стилем более, чем самим ритмом.

Уже Первой сонатой для фортепиано (op. 1) Прокофьев доказывает свою любовь к этому инструменту. В сонате ощущается его яркая индивидуальность, хотя само по себе это произведение занимает весьма скромное место в фортепианном творчестве Прокофьева.

Некоторые музыканты преображают свой стиль на протяжении жизни. Яркий тому пример — Дебюсси; достаточно сравнить хотя бьк его «Бергамасскую сюиту» и Этюды. Прокофьев не таков: по правде говоря, он никогда особенно и не изменял свой пианистический стиль. В этом отношении Прокофьев напоминает Равеля, чья «Могила Куперена» довольно схожа с его же «Античным менуэтом».

Если Четыре этюда (ор. 2) и Четыре пьесы (ор. 3) просто подтверждают индивидуальность Прокофьева, то в Четырех пьесах (ор. 4) уже приоткрываются некоторые черты его гениальности. Третья и четвертая из них («Отчаяние» и «Наваждение») чистосердечны и восхитительны, и когда думаешь, что за сорок лет на них не появилось ни одной морщинки, начинаешь понимать, что эти пьесы по праву займут достойное место в музыке будущего.

В «Наваждении» впервые появилось внезапное отрывистое staccato, характерное для прокофьевского стиля. Токката (ор. 11) — поистине шедевр. В противоположность токкатам в духе клавесинистов Дебюсси и Равеля, Прокофьев вливает в звучащий материал поразительную силу и энергию. В коде уже предчувствуется чеканная тяжесть «Стального скока». Фортепиано становится машиной, но машиной, обладающей невероятно богатыми возможностями.

Эта пьеса написана в 1912 году, и она, несомненно, имела влияние на искусственномеханистические сочинения А. Мосолова.

Десять пьес 1913 года (ор. 12) открывают классический период прокофьевского творчества. «Гавот» и «Ригодон» предвосхищают известную Классическую симфонию (1917) и музыку подобного плана вплоть до придворных танцев «Золушки» (1941).

Вторая соната открывает громадный сонатный цикл.

Я очень люблю Вторую сонату. В ней превосходнейшее веселое и грациозное Скерцо. Мелодия Andante напоминает «Шута», а Финал — полутарантелла, полутокката — редкостная музыка, которая одинаково хороша и для публики, и для исполнителя.

«Сарказмы» продолжают хлесткий стиль, начатый «Наваждением».

«Мимолетности» (ор. 22) композитор сочинял с перерывами между 1915 и 1917 годами. Современники «Шута», эти пьесы редко исполняются достаточно нежно, а между тем, подобно некоторым страницам Шумана, как пробуждение любви, они полны интимного благоухания и доверительной прелести.

Третья и Четвертая сонаты были написаны по эскизам 1907–1908 годов (то есть эти эскизы появились раньше Первой). Третья являет собой особый пример одночастной сонаты. Самая блестящая, совершенно в моем вкусе — Четвертая соната, Andante которой великолепно. Это, на мой взгляд, одна из вершин лиризма Прокофьева. А какой восхитительный в ней финал, игривый и легкий, как финалы Гайдна!

Что касается «Сказок старой бабушки», то мне кажется, что эти повествовательные пьесы уступают превосходной «Детской музыке» (ор. 65), о которой будет сказано дальше. В Четырех пьесах (ор. 32) нужно выделить до предела ироничный «Гавот». Конечно, трудно допустить, чтобы кто-нибудь из маркизов наступал на ноги богатым вдовушкам, но какая же это прелесть!

Пятая соната особенно ценна своим исключительным Andantino. На ритмическом остинато возвышается голос, звучащий вначале тихо, а затем патетически тоскливо, — музыка перекликается с тем моментом в «Шуте», где высокие виолончели рыдают над несчастьем героя.

Начиная с ор. 45 — «Вещи в себе», пьесы более холодны, чем мрамор, — фортепианное творчество Прокофьева вступает в неблагодарную полосу. Конечно, примерно к 1928 году музыка Прокофьева приобретает неистовость «Стального скока» и восхитительный лиризм

«Блудного сына», но то, что превосходно звучит в оркестре, не всегда пригодно для фортепиано. К этому творчески неудачному периоду я причисляю Две сонатины (ор. 54), Три пьесы (ор. 59), «Мысли» (ор. 62) и даже Шесть пьес (ор. 52) — концертные транскрипции оркестровых и инструментальных произведений. Несмотря на их искусную технику, я всегда с сожалением вспоминаю о чарующей игре кларнетов в Этюде (из «Блудного сына») и о legato струнных в Andante (из финала Струнного квартета ор. 50).

Вновь солнце заблистало в фортепианной музыке Прокофьева в 12 пьесах «Детской музыки» (1935). Их всегда можно цитировать: «Утро» и «Прогулка» (музыка все время весело пируэтничает), «Раскаяние» (достойнейшая из пьес), «Дождь», «Радуга» и другие.

Десять пьес (ор. 75) из балега «Ромео и Джульетта» имеют мало достоинств по сравнению с тремя лучшими сонатами — Шестой, Седьмой и Восьмой, которые, по-моему, являются вершиной пианистического достижения Прокофьева. Эта Шестая — смешение особенной безмятежности и тоски. Andante обрамляет очень медленный вальс. Финал краткий и нервный, с сильными ударами фортепиано (он напоминает, если мне не изменяет память, Концерт для левой руки).

Седьмая соната — самая известная и, без сомнения, самая совершенная. Первая часть удивительно уравновешена и неожиданна. Что же касается Andante (Ах! Превосходное Andante!), то в нем есть одна из мелодий Прокофьева с секретом. Простые модуляции, выбранные, как я уверен, инстинктивно, вовлекают нас в пучину счастливых мечтаний до тех пор, пока трагические звуки колоколов не возвращают к печальной действительности¹. Финал в семидольном размере — единственный в своем роде. Эта музыка сочинена умозрительно, за письменным столом, но в ней, слава богу, нет никакого трюкачества. Пальцы оживляются рассудком, они правдивы, эти кудесники.

Восьмая соната, несмотря на прелесть своей первой части, которая превосходит по красоте все первые части других сонат, гораздо менее хороша. Andante и Финал на ритме тарантеллы не убеждают меня. Но, несмотря на некоторые отмеченные недостатки, вся эта музыка очень пианистична. Если сравнить сонаты Прокофьева с сонатами Хиндемита (впрочем, великолепными), то между ними ясно будет ощутима разница — пианиста Прокофьева и альтиста Хиндемита.

Опусы 95, 96, 97 и 102 — концертные транскрипции различных балетов, кинофильмов и так далее. Несмотря на их неоспоримый интерес, они не могут встать в один ряд с сонатами. Начиная с 1944 года я, к сожалению, почти не знаю фортепианной музыки Прокофьева.

На конец я оставил пять фортепианных концертов, из которых нет ни одного неблагодарного.

Не потому ли, что у Прокофьева чувство равновесия между фортепиано и оркестром врожденное? Обычно фортепиано звучит у него совместно с оркестром, и с каким мастерством! Первый концерт (1911–1912) еще находится под влиянием «Могучей кучки», но в нем уже сказывается мастерство молодого композитора, и когда пианисты захотят дать самый цельный концерт из произведений Прокофьева, Первый концерт будет там важной персоной.

Как я люблю Второй концерт! Я знаю его от такта к такту, потому что Прокофьев просил меня перед его последним турне в Америку порепетировать с ним, так же как и Третий. С каким волнением я вспоминаю сегодня студию зала Гаво, где в знойные июньские дни мы репетировали эти спортивные и динамичные концерты. Какой урок четкого ритма, непогрешимого удара был для меня!

Второй концерт, безусловно, столь же хорош, как и Третий, но, быть может, его трансцедентная трудность (я не хочу сказать, что Третий концерт легок) отталкивает пианистов, которые пожинают славные аплодисменты с меньшими затратами на его младшем брате. Первая часть открывается Andantino, бас которого на 2/8 не может не напомнить лирического эпизода из финала Третьего концерта. Следующее за ним Allegretto окунает нас в ироническую атмосферу — особенность автора «Шута». Наконец, невероятная каденция фортепиано приводит к короткой репризе начальной темы.

Какое чудодейственное Скерцо, где без передышки неумолимые шестнадцатые ведут танец! Будет некрасиво с моей стороны, если я умолчу о влиянии этого Скерцо на первую часть моего Секстета для духовых. Я использовал такой же ритм, бессознательно придав ему французский голос.

Начало Финала (Allegro tempestoso) подобно ритмическому торнадо. Мелодия — одна из лучших у Прокофьева — звучит на фоне этой бури. Изложенная вначале у фортепиано, она в дальнейшем передается фаготу, а затем звучит у гобоев в изумительно удоб

_________
¹ Эта соната, как и предыдущая и последующая, написана в темные годы войны.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание