Выпуск № 12 (469) | 1977 - страница 44

ции (сказанное относится не только к таким дисциплинам, как гармония, композиция, полифония, но и к музыкальной социологии, пснкологин, педагогике). Но и одно лишь изолированное общее знание бесплодно. Общие идеи по-настоящему овладевают нами, только соединяясь с конкретными знаниями. Поэтому постоянными собеседниками музыкальной семиотики должны быть гармония, полифония, композиция; теоретическая музыкальная социология должна вести непрерывный диалог с конкретными социологическими исследованиями; теоретические разработки в сфере музыкальной культуры должны укрепляться конкретным и наблюдениями.

Несколько слов о сотрудничестве теоретического и исторического музыковедения. На условность разграничения этих двух сторон музыкознания справедливо указал в своем выступлении Е. Назайкинский. Действительно, граница, разделяющая сейчас так называемых «историков» и «теоретиков», определяется не наличием или отсутствием исторического взгляда, а тем, что у них разные объекты исследования; в одном случае — культура и жизнь общества и ее отражение в музыке, в другом — стороны и элементы музыкального языка и музыкальных произведений. Но это положение ненормально и, надо надеяться, преходяще. Как уже говорилось, основная задача, стоящая сейчас перед теоретическим музыкознанием, заключается именно в выходе из замкнутого круга имманентного технологизма, в освоении широких проблем культуры. Здесь теоретическое музыкознание встретится с историческим. К этой встрече, которая состоится в ближайшие годы, нужно уже теперь готовить студентов — теоретиков и историков. Если иметь в виду последних, то главным здесь мне представляется прояснение теоретических основ исторической науки, о чем так убедительно говорил Е. Назайкинский. В консерватории очень нужен курс теории и методологии истории. Предпосылку создания такого курса я усматриваю в возросшем интересе к методологическим основаниям общей истории. По-видимому, и в музыкознании в ближайшее десятилетие можно ожидать появления аналогичных трудов в этой области. Сам же курс методологии истории может естественно и органично созреть в недрах курса истории музыки, развившись из его вступительных лекций. Разумеется, это не единственный путь интеграции исторических курсов. Она может осуществляться не только по линии логико-методологической «вертикали», но и по исторической «горизонтали» — основываясь на сближении хронологически параллельных историй русской и зарубежной музыки и на более широком включении сведений из истории других искусств.

Несколько внешней, но эффективной и легко осуществимой мерой упорядочения исторических сведений является насыщение учебных и научных изданий синхроническими таблицами и графиками. На мой взгляд, это — необходимый элемент рациональной организации исторических знаний. Без аппарата схематизации знаний трудно ориентироваться в истории музыкальной культуры, даже в элементарных вопросах; при нынешней разобщенности исторических курсов и сильные студенты затруднятся с ходу назвать, например, современных Глинке западных музыкантов, живописцев, поэтов, мыслителей. Синхронические же таблицы, графики, указатели имен, жанров и т. д. позволили бы студентам (и не только им!) свободно парить над историческим материалом, а не продираться сквозь дебри справочников. К тому же графики и таблицы могут схематизировать не только хронограф событий с конкретными датами рождений, сочинений, постановок, но и историю социально-культурных процессов, историю жанров, историю сопряженных друг с другом художественных, научных, этических, философских идей, причем схематизировать в разном временном масштабе, с различной «разрешающей способностью» — с точностью до года, десятилетия, столетия. Увидев однажды французские учебники истории музыки, я проникся острой завистью к школьникам: в четких графиках были представлены и биографии композиторов, и ход европейского культурно-исторического процесса. Я думаю, что цельность взгляда, обозримость культуры прошлого, легко обеспечиваемые изящной схематизацией исторических сведений, создадут предпосылки появления и в нашей стране смелых исторических концепций, о которых говорила В. Конен (из психологии известно, что многие мыслительные задачи не решаются лишь потому, что в ограниченной оперативной памяти человека не умещаются и потому не вступают в плодотворную связь известные ему в принципе факты). Внешнее и внутреннее упорядочение исторических знаний должно безусловно предшествовать повышению требований к абитуриентам, о чем говорилось в дискуссии. В наши дни, когда в медицинских кругах выражают серьезную озабоченность состоянием здоровья десятиклассников, этих героев труда, в первую очередь нужно думать о том, как помочь им, как облегчить освоение программ, и лишь затем — об ужесточении приемных требований.

Музыкальная наука, о которой шла речь в настоящих заметках, не тождественна музы-

поведению; она— дишь его часть. Такие сферы музыковедения, как анализ уникальных произведений, являющийся особой художественно-практической деятельностью, своего рода искусством интерпретации (хотя и опирающимся на научные представления), музыкальная критика, публицистика, — отличны от музыкальной науки своими задачами, методами, результатами, языком и стилем изложения. Игнорировать эти различия нельзя. Неразумно, в частности, к научной деятельности предъявлять те же требования, что и к художественной музыковедческой интерпретации произведений или к публицистике. Не буду сейчас доказывать эту, по-видимому, очевидную мысль. Вместо этого с полным сочувствием процитирую страстные слова академика Д. Лихачева, сказанные по поводу литературоведения, но легко соотносимые с нашей областью: «Главный изъян наших литературоведческих работ состоит в том, что мы недостаточно четко отделяем задачи исследовательские от популяризаторских. В результате — поверхностность, фактографичность, примитивная информативность... Смешение задач исследования с задачами популяризации создает гибриды, главный недостаток которых — наукообразность. Наукообразность способна вытеснить науку или резко снизить академический уровень науки. Это явление в мировом масштабе очень опасно...»⁸.

В заключение еще раз отмечу несомненную полезность и актуальность прошедшего обсуждения. Дискуссия показала, что вопрос: для чего существует музыкальная наука и какой она должна быть — волнует музыкантов и широкие круги общественности. В этой живой заинтересованности судьбой науки и культуры можно усматривать залог того, что трудности, переживаемые музыкальной наукой, будут преодолены коллективными усилиями.

_________

⁸ Д. С. Лихачев. Об общественной ответственности литературоведения. В сб.: «Контекст — 1973». М., 1974.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание