Выпуск № 6 (463) | 1977 - страница 7

ся балет, но нет, авторы хотят до конца утвердить и «сверхидею» — жизнь продолжается «в формах самой жизни»: по-прежнему струит свои воды величественная «Большая река» (так называется пролог, так же — эпилог), вновь спешат на работу строители, а среди них и Валентина. В напряженно-сумеречном звучании проходит здесь ее лирическая тема (этого, естественно, не было в прологе: вновь динамизированная реприза).

Казалось, теперь-то уж можно бы поставить точку. А композитору понадобилось материализовать еще одну свою идею: буквально за два десятка тактов до последнего унисона он вводит в партитуру «автоколлаж» — мотив драматической кульминации из Первой симфонии, эпиграфом которой, как известно, послужили слова Маяковского: «Надо вырвать радость у грядущих дней». И вслед за тем стремительно летящая кода, где на фоне ликующего ми-бемоль мажора на этот раз очень светло и тоже в мажоре звучит все та же тема Валентины...

Очерчивая характеристики главных героев, мне уже приходилось касаться и темы Ангары. Естественно, что она отличается в известном смысле традиционной живописной красочностью, изобразительное начало порой явно выступает в ней на первый план. Вместе с тем Ангара, как уже говорилось, многолика, и это словно позволяет ей, «стихии», резонировать мыслям, чувствам, страстям живых людей (это, впрочем, тоже отчасти традиционно: вспомним метель из «Ивана Сусанина», или грозу в «Пиковой даме», или «Похвалу пустыне» из «Китежа»).

Следует, однако, добавить, что тема Ангары входит в живое взаимодействие не только с Виктором, Сергеем или Валентиной, но прежде всего, с активной, динамичной темой преобразования природы. Причем такой синтез получился не просто очень удачным; он позволил принципиально по-новому, «свежими очами» взглянуть на многие предыдущие сочинения А. Эшпая, высветить в них тот художественный смысл, который до поры оставался как бы в тени. Что имеется в виду? Исследователи и критики неоднократно писали об особой динамичности, импульсивности многих тематических комплексов в партитурах А. Эшпая (во Второй симфонии, в Концерте для оркестра и т. д.), о безостановочности стихии их движения и, добавим, о скрытых в них жанровых, в том числе танцевальных элементах. Но, пожалуй, лишь после театрального воплощения «Ангары», в тесной связи с ее «зрительным рядом», точно угаданным и овеществленным балетмейстером, открылась слушателям, что комплексы эти в большей своей части суть образы труда — целенаправленного, «рукотворного» действия, человеческой энергии строительства, переустройства бытия. Говоря словами поэта, «то был порыв души артельной, самозабвенный, нераздельный, — в нем все слилось, ни дать ни взять: и удаль русская мирская, и с ней повадка заводская, и строя воинского стать, и глазомер, и счет бесспорный, и сметка делу наперед»⁶. Думается, столь современное, сегодняшнее, характерное для советских художников «всех родов войск» искусства преломление динамичных образов труда составляет безусловную и особую заслугу А. Эшпая как музыканта...

Несколько слов о «массовках» — молодежном окружении главных действующих лиц. Принцип здесь избран простейший. «Не мудрствуя лукаво», композитор обильно насыщает массовые сцены интонациями гармошечных наигрышей, частушек, при том самых что ни на есть обиходных, наиболее распространенных, вплоть до прямых интонационных или слегка завуалированных цитат, до введения в оркестр народных инструментов. Что это — музыкальный натурализм, упрощение? И как сочетается подобное решение со сложными политональными и атональными комплексами, с кластерами? Мне кажется, здесь нет никакого противоречия. Безусловно, композитор мог написать массовые сцены, в том числе обрядовые, единым, «своим» языком. Вместе с тем эстетика классического музыкального театра, а тем более кино, телевидения вполне допускает отмеченную полистилистику. К тому же, за вычетом немногих «натурцитат», А. Эшпай — вполне в духе времени — модернизирует бытовые попевки и интонации, проявляя здесь отличный вкус и прекрасное знание приемов «остранения», демонстрируя незаурядную изобретательность, даже изысканность. Примеров тому можно привести немало. Удовольствуюсь одним. Не правда ли, без преувеличения просто прелестна и очень остроумна вторая картина «Пляж. Солнце. Брызги воды», где «частушечные» трезвучия, словно мячики, летают в причудливом мелодическом и тембровом рисунке (ц. 101 и последующие)? Так что, думается, нет никаких оснований упрекать композитора в

_________

⁶ Мне однажды уже довелось по другому поводу цитировать приведенные строки из поэмы «За далью — даль» А. Твардовского (глава «На Ангаре»), И вот оказалось невозможным обойтись без них в разговоре о балете А. Эшпая, впрямую воплощающего тему покорения природы.

нарочитом примитивизме, «облегченчестве» и т. п. Что же касается самых сложных звуковых комплексов, то и они воспринимаются совершенно органично, ибо применяются в тесной связи с конкретной ситуацией, выражая то тревогу смутных предчувствий, то смятение, а то и взрыв чувств. Напомню, по аналогии, первую часть Третьей симфонии, исключительно строгую, даже аскетичную в смысле отбора выразительных средств. И разве неуместен там атональный фрагмент, вторгающийся в музыкальную драматургию как выражение мучительной растерянности перед лицом неведомых и грозных сил?

Нет, я не стану утверждать, что все в музыке балета одинаково ровно, но правомерность данного стилистического решения представляется мне безусловной.

*

...Не берусь подробно описывать спектакль Ю. Григоровича: в сущности, «партитура» его требует столь же тщательного анализа специалистов, сколь и партитура композиторская. Скажу только о том, чего не может не заметить и на что не может не откликнуться рядовой зритель. Это — мастерство реалистического психологического портрета. И здесь балетмейстером были найдены свои «хореографические начала». Как пластически наглядно передана разница в отношениях Виктора и Сергея к Валентине! Бесцеремонная «хватка» первого и — «не прикасаясь» — второго. Сколь различны их, казалось ,бы, даже одинаковые по структуре, поддержки, характер сольных танцев! А «игра в свадьбу»? Высмеивающий эту игру Виктор и благоговеющий перед ней Сергей... И все это не нужно рассказывать в печатном пояснении, все видно зрителю и воспринимается им точно так, как хотел того балетмейстер. Прекрасно найден характер движений Валентины и во время звучания ее первой, основной лирической темы (эти легкие кружения, грациозно-невесомые, как бы парящие, невозможно забыть!), и в уже многократно упомянутой сцене «игры». Исключительно сдержанно по форме, но столь же выразительно по существу и полно внутренней трепетности заключительное Adagio-воспоминание. Я говорил «о двух мелодиях» у Эшпая; сейчас справедливо будет сказать, что вместе с этими двумя мелодиями Ю. Григорович создал третью — пластическую, и она порой становится едва ли не самой главной.

Много талантливо найденных танцевальных элементов содержится в хореографических характеристиках молодежи.. Они, вслед за музыкой, кажутся впрямую приближенными к быту, к «самодеятельности», и вместе с тем (тоже вслед за музыкой) в постановке покоряет высокий профессионализм современного художника, идеально точно ощущающего «пограничную зону», за пределы которой не может выйти большой классический балет.

Два момента — на обсуждение. Право, мне понятны мотивы «балетно-условной» трактовки образа самой Ангары. Вероятно, здесь не то что не обойтись без этого — невозможно представить себе весь спектакль вне данного символа. А все же, не вяловато ли выглядит подчас «подводное царство», не однообразно ли? Хватает ли Большой реке стремительности, величия, грозности, буйства, что ли?

И второе. Трижды смотрел я спектакль, и всякий раз первый акт казался растянутым, кое-где едва ли не «провисающим». Конечно, об очень многом нужно здесь рассказать, показав экспозицию драмы, экспозицию характеров⁷. При всем том может быть, достаточно чуть сдвинуть темпы, вернее, не темпы, а характер движения (дирижер А. Жюрайтис)? Может быть, укрупнить отдельные сцены? По-моему, слишком часто, «мозаично» сменяют тут друг друга эпизоды сольные и массовые, причем последние (вероятно, их просто многовато) выглядят несколько однообразными, чего не скажешь о сольных характеристиках.

Сказанное — повторю — темы для размышления, никак не «указ»...

Мне довелось посмотреть два состава исполнителей: Н. Бессмертнову, В. Васильева и М. Лавровского в одном случае, А. Семеняку, Б. Акимова и М. Цивина в другом. Объективно трудно отдать предпочтение какой-либо из этих «троек», ибо при всей разности индивидуальностей артистов встреча с каждым оставляет равно незабываемое ощущение праздника, приобщения к недосягаемому миру высочайшего искусства. Мы, старшие современники нынешнего «большого балета», можем быть только бесконечно счастливы, что свет «звезд нашей юности» — а среди них были Г. Уланова, М. Семенова, безвременно ушедший от нас А. Ермолаев — этот свет несут в своем творчестве последующие, совсем молодые поколения талантливейших артистов.

Но, конечно, у нас есть право на свое, личное отношение и к героям произведения

_________

⁷ Кстати, А. Эпшаем балет написан в трех актах; композиция Ю. Григоровича — двухчастная. Не этим ли, в свою очередь, объясняется ощущение длиннот?

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

*

Содержание