Выпуск № 6 (463) | 1977 - страница 42

до боли сожмуренных глазах, в его руках, что не находили себе места, была мучительная последняя любовь пожилого человека, пропустившего все сроки, отведенные на это чувство, и потому глушащего в себе его. Но чем сильнее он глушил чувство, тем сильнее прорывалось оно, совершенно неожиданно для самого Комиссара. И замирало сердце, когда этот суровый, неразговорчивый мужчина вдруг с каким-то стоном произносил: «Ничего, сестреночка... Кто-то назвал вас советским ангелом. Как жаль, что ангелов, вот таких, как вы, встречаешь только, только на пороге... на пороге... туда».

Рядом с Кривченей нельзя было быть фальшивым. Это понимали и чувствовали все. Его правдивость создавала ту здоровую среду, которая позволяла добиваться искренности от молодых исполнителей.

Но одно дело чувствовать, что ты фальшивишь, а другое — избавиться от фальши и найти в себе ту правду, что откроет единственно верный для тебя путь к образу, а через него— к взаимопониманию со зрителем. Поиски правды, поиски верного самочувствия, как это называет К. С. Станиславский, стали основной целью наших репетиций. И вот здесь-то, в работе над ролями, мы еще и еще раз убедились: голосовой аппарат не существует отдельно от человека, нельзя достичь вокальной выразительности, не пробудив весь организм исполнителя. Упрощенно говоря, нельзя спеть о любви, не любя, нельзя голосом ненавидеть, если сердце равнодушно. Понимая это, мы репетировали не пение в разных «удобных» или «неудобных» мизансценах, а правильное поведение действующего лица, — скажем, Алексея. Когда это получалось, тогда и речь, и голос, и жест актера вдруг расцветали, становились органичными выразителями его самочувствия.

Начало спектакля мы определяли как «хождение по мукам». Но мало просто знать это и сделать соответствующие декорации. Это надо сыграть, — следовательно, нужен актер. Им стал Евгений Кибкало, прекрасный певец и артист, очень музыкальный человек. Впрочем, и вся группа молодежи, занятая в спектакле, — А. Масленников, Г. Панков, М. Решетин, В. Власов, — обладала отличными актерскими и вокальными данными и музыкальностью.

Режиссеру тяжело с артистом, который трудно общается с музыкой. Если на пути создания сценического образа музыка встает, как неодолимое препятствие, — образ рушится. Если вместо того, чтобы нести мысль, быть, по словам Станиславского, в кругу своих объектов-мыслей, артист пугливо озирается на дирижера, требовательно или умоляюще смотрит на суфлера, или даже не смотрит, но в глазах его угадывается мысль о суфлере, и больше ни о ком; если мы видим, как, беря впервые в жизни за руку свою любимую, юноша взор свой обращает не на нее, а на кудато ускользнувшую музыку и мучительно «вылавливает» свое вступление, — это уже не образ. Это провал исполнителя, слабо справля-

Сцена из оперы

ющегося с технологией, так и не превратившего ремесло в искусство.

Что бы мы сказали, если бы на сцене драматического театра Отелло, подойдя к лежащей жене, спросил бы: «Молилась ли ты на ночь...», потом оглянулся бы на суфлера, услышал из будки шепот и, повернувшись, продолжил: «...Дездемона?» Мы бы, наверное, возмущались и протестовали. К сожалению, в оперном театре мы к таким вещам привыкли.

Дирижеры как-то, с грехом пополам, мирятся с пугливостью артиста и приходят ему на помощь: «Вы посмотрите в это время на меня, я вам покажу вступление, и ноту снимете тоже со мной — так что смотрите!» Для режиссера же подобное явление — разрушение театра. Ведь в эти секунды артист «выключается» из образа, превращается в зависимого, связанного музыкой вокалиста, и когда он «включится» снова, неизвестно. А вдруг он не успеет поглядеть на дирижера, «снимающего» ноту, и потом еще долго будет переживать этот факт, в то время как любимая говорит ему о своем чувстве?..

Играть роль значит думать, пропустить через себя все мысли своего героя. Кибкало так. и поступал.

...Луч света освещает лежащую на снегу человеческую фигуру. Она начинает шевелиться и поднимает голову. Глаза человека натыкаются на какие-то странные предметы — торчащий сучок, чьи-то мелкие следы на снегу, нависшая ветвь ели... Человек мучительно долго вглядывается в эти предметы, и нам ясно: он не понимает, где он, как он оказался рядом с этим сучком. Потом осознает, что все это ему не кажется, что это настоящие снег, сучок, следы, и он сам на снегу, а не в кабине самолета. И тут он произносит свою первую реплику: «Подшибли...» Это значит, что до того момента, как герой очнулся, он был в бою, в схватке, стараясь сам «подшибить» противника, и вдруг что-то треснуло, перевернулось, и вот он рядом с сучком... И только когда он действительно поймет случившееся, он сможет сказать: «Подшибли...» Спеть эту реплику правильно — не значит попасть в такт с оркестром (это само собой разумеется), а значит спеть, имея право на мысль.

«Подшибли...» — Алексей понял, что бой кончен, что он проиграл и, проиграв, оказался выкинутым из поединка сюда, на снег, к этому сучку и мелким следам... «Как же это было? — размышляет Алексей. — Я упал с самолетом, а теперь лежу и думаю, хотя знаю, что падавшие с самолетом уже не думают! Значит, я — чудо! Руки, голова, грудь — все цело, мой проигрыш — только временное отступление, я еще покажу, я еще повоюю с вами, эй, вы, там! Я жив! Жив!» Это «жив» Кибкало — Алексей кричал в воздух врагам, как будто достреливал в них, не прощал им своего падения, грозил расправой. И, готовый к расправе, бодро, энергично вскакивал на ноги, вскакивал привычно, как это делают взрослые, здоровые люди, не сомневающиеся в безотказной работе своего тела. Вскакивал и сразу падал. Падал так неожиданно, что даже сам удивлялся — почему упал? Глядя на свои неожиданно подкосившиеся ноги, он говорил: «Плохо... Что-то случилось с ногами...», но поначалу не относился к этому серьезно. Главное — он жив, а что-то с ногами — пустяк, который и внимания-то не стоит. Ну, случилось, ну, и что такого? Главное добраться до своих, а потом разделаться с этими, что так неожиданно «подшибли». Вот только — «вокруг заповедный лес...» Но и это

Алексей Маресьев и Евгений Кибкало среди участников спектакля и зрителей

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Сцена из оперы

Алексей Маресьев и Евгений Кибкало среди участников спектакля и зрителей

Содержание