Выпуск № 6 (463) | 1977 - страница 26

к каждому подобрать свой ключ, бережно развить то, что было заложено в музыкантe от природы, ничего не подавить. Не этим ли объясняется столь высокая «всхожесть» в его классе (в приведенном выше составе она, можно сказать, была стопроцентной)?

Этические принципы

Этический и музыкальный авторитет Шебалина был чрезвычайно высок. В его классе, помимо основных студентов, часто можно было встретить молодых композиторов из других классов и совсем юных учащихся ЦМШ, прошлых учеников профессора по институту военных дирижеров. Можно было встретить и музыкальных редакторов, которые приходили, чтобы проконсультироваться по поводу спорных моментов, возникавших при переиздании классики. Ко всем он относился одинаково серьезно и доброжелательно.

Полное доверие со стороны учеников было той базой, на которой основывалась эффективность педагогических методов и принципов Шебалина. В них следует подчеркнуть прежде всего этическую сторону.

В своих беседах с нами по поводу самых разнообразных музыкальных явлений Виссарион Яковлевич с сожалением говорил о пагубности легкого, дешевого успеха, жертвой которого становятся иногда и люди по-настоящему одаренные. Для него, а значит и для нас, существовал только один путь — путь наибольшего сопротивления, путь, который поверяется не сиюминутными, случайными музыкальными потребностями, не модой, не заманчивой, но сомнительной сенсационностью, а высокой духовностью. Сочинение, которое сегодня интересно, так как несет, как сейчас принято говорить, «новую информацию», а завтра уже интереса не представляет, которое не вызывает потребности в повторном прослушивании, всерьез не принималось, — оно рассматривалось не более чем курьезная забава. В качестве примера настоящей творческой оригинальности Виссарион Яковлевич приводил музыку С. С. Прокофьева, начинавшего Первым фортепианным концертом, или Д. Д. Шостаковича, сразу же мощно заявившего о себе Первой симфонией. «Сейчас такого я не вижу», — с огорчением повторял он. И в то время замечал, что композиторские пути неисповедимы. История знает музыкантов, которые начинали очень ярко (Мендельсон), а затем или блекли, или, в лучшем случае, не поднимались выше своих первых опусов. Есть и обратные примеры: кто мог по первым романсам Чайковского предсказать его гениальность? Чайковский шел к вершинам мастерства всю жизнь, до последних своих дней.

Кстати, очень высоко оценивая творчество Н. Я. Мясковского, которого исполняли довольно редко, Шебалин говорил: «Вот увидите, время его придет».

Наши эстетические идеалы неизменно ориентировались на непреходящие музыкальные ценности. В этом убеждаешься лишний раз, когда сегодня, на творческих вечерах наших товарищей по классу Шебалина, вдруг слышишь написанные ими еще в те годы, хорошо знакомые сочинения — они и сегодня способны воздействовать столь же ярко и сильно, хотя аудитория, конечно, другая.

В общении Шебалина со студентами, в оценке их сочинений импонировала высокая требовательность. Восторги, восхищения, да и вообще всякая превосходная степень приняты не были. Это создавало особую атмосферу строгой взыскательности, солидности, далекую от какого бы то ни было доморощенного захваливания. Фразы «Это у вас получается» или «Это вышло», сказанные, как всегда, спокойно, с расстановкой (Виссарион Яковлевич немного заикался), были для каждого из нас высшей похвалой. И наоборот: «Это банально» — звучало как приговор, не подлежащий обжалованию.

Обычно Шебалин был очень скуп на слова, но зато его реплики, даже брошенные попутно, мимоходом, действовали неотразимо. («Язык обычный, музыковедческий», — прочел я в одной из его рецензий на очередную кандидатскую диссертацию.) Вообще, он не любил многословия, и когда ученик вместо показа своей работы начинал разглагольствовать о ней, Виссарион Яковлевич тут же прерывал его — садись к роялю и покажи, что хотел сочинить и что вышло, музыка скажет сама за себя.

Мы всегда ценили его юмор, нередко весьма едкий и острый. Никому, конечно, не хотелось стать объектом чрезвычайно меткой и хлесткой критики, на которую Шебалин не скупился. В то же время каждый из нас отлично понимал, что за его требовательностью стояли отеческая забота, искреннее желание помочь, досада, если это не получалось. При самой резкой критике, буквально разносе, он умел вдохновить, окрылить ученика. Да, это был отеческий суд, строгий и справедливый суд родного, горячо заинтересованного в наших судьбах человека, а не мнение равнодушного критика со стороны, в устах которого даже похвала звучит иной раз как хула.

Виссарион Яковлевич вырабатывал в своих воспитанниках высокую моральную ответственность в отношении к композиторскому труду. Мы были свидетелями того, как после паралича правой стороны тела Шебалин учился писать левой рукой и продолжал неустанно работать (он сочинял тогда «Укрощение строптивой», редактировал партитуру «Ромео и Джульетты» Прокофьева). Поэтому и мы при любой учебной или эмоциональной перегрузке умудрялись находить время для сочинения, понимая, что это для нас — главное.

Шебалин был врагом какого бы то ни было протекционизма. Он никогда никого не «пристраивал», не «толкал». Не прагматизм, а трудолюбие, целеустремленность воспитывал он в своих учениках, призывал их активно, самостоятельно работать, никогда не переставать учиться, смелее показывать свои сочинения, пользоваться любой возможностью их услышать (особенно в оркестре) и извлекать из этого уроки.

Виссарион Яковлевич учил нас внимательно прислушиваться к мнению исполнителей, будь то вокалист или струнник, хормейстер или духовик, учитывать их профессиональные советы.

При всей жесткости характера и нетерпимости к тому, что противоречило его моральным принципам, Шебалин, как я уже говорил, был человеком чрезвычайно добрым и отзывчивым. Так, узнав о материальных затруднениях одного из своих студентов, без всякого намека с его стороны, Виссарион Яковлевич на моих глазах вынул из кармана крупную сумму денег и отдал их ему, сказав: «Вернете, когда будет возможность», что практически означало — навсегда.

Эстетическое credo

В работе с молодыми композиторами Шебалин добивался, чтобы они безошибочно различали существо музыки от «приправы». Особое внимание уделялось тематическому материалу. Это особенно хочется подчеркнуть, так как сейчас даже у одаренных авторов порой вкушаешь один «гарнир»: при занимательном и изобретательном тембровом (сонорном) наряде не ощущаешь самой «фигуры» музыки.

Помню, как я показывал материал для медленной части сочинения, который мне казался удачным. Шебалин спросил: «А где же тема? Это может иметь место в качестве остинатного сопровождения, а тему предстоит еше сочинить». Попутно приводил в пример Грига и Прокофьева, тематический материал у которых был всегда настолько ярок, что восполнял простоту конструкции и оказывался решающим фактором сочинения.

Что же касается конструкции, то она была предметом специальных забот Виссариона Яковлевича. Именно в связи с тематической сущностью музыки он оказывал особое предпочтение квартету или хору a cappella, где каждый голос просто обязан быть предельно содержательным («на вес золота»). Здесь, как под рентгеновскими лучами, раскрываются все достоинства и недостатки музыки. «Здесь за там-там не спрячешься», — любил говорить Шебалин. Вообще же он считал, что профессиональный композитор должен уметь работать во всех без исключения жанрах.

В связи с необходимостью композиторского универсализма Виссарион Яковлевич рассказывал, как ему пришлось сочинять эстрадную, даже джазовую музыку, от которой он в принципе был весьма далек. Такой номер требовался по сюжету фильма «Заговор обреченных», над музыкой которого он работал в то время. Он говорил, что пришлось немало потрудиться, вникая в новую для себя область, прослушать много записей, посмотреть партитуры. В его рассказе слышались даже нотки гордости...

Как уже говорилось, в этом большом человеке своеобразно уживались горячий темперамент и внешняя сдержанность, полная нелицеприятность и поразительная скромность, даже застенчивость. Практически трезвый и ясный взгляд на вещи сочетался у него с мудростью и глубиной высказывания. (А может быть, мудрость была естественным следствием ясности и трезвости?) Наверно поэтому он умел обращать внимание ученика на простые истины, которые были для всех столь очевидны, что уже незаметны. Так, перелистывая f-moll’ную Скрипичную сонату Прокофьева, он, как бы между прочим, замечал: вот здесь — полнозвучная, сложная, богатая фигурацией ткань, далее ее сменяет простое унисонное изложение. Нужно и то, и другое. В таком чередовании — смысл музыкальной фактуры, ее развитие (это — в связи с моей тогдашней склонностью перегружать фортепианную партию и неумением органично разнообразить фактуру).

По поводу моей первой партитуры Шебалин сказал: «Вы еще не научились мыслить оркестровыми красками, занимаетесь раскрашиванием, при этом усы у Вас могут оказаться фиолетовыми. Писать для оркестра

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Этические принципы

Эстетическое credo

Содержание