не препятствие для летчика, привыкшего видеть лес сверху, как пятно на белой глади полей. Алексей подтягивает к себе и ломает какую-то ветку, одновременно пытливо вглядываясь в чащобу — «ни души, ни звука, ни дымка...», и вот уже с помощью палки он вскочил. Опираясь на ветку, он теперь глядит на свои ноги так же, как на улетевших врагов: «А ноги? Пойдут ли они?», и делает первый мучительный шаг. После этого уже ясно: «Пробиться к своим, чего бы это ни стоило!» Здесь медленно убирался свет, и фигура Алексея, ковыляющего с веткой, перекрывалась опускающимся занавесом-«стягом». Через мгновение «стяг» убирался, и мы видели причудливо извивающуюся дорогу, на ней Алексея, делающего свои последние шаги с веткой. Он рушился на землю, какое-то время лежал и потом, оттолкнув от себя ветку, начинал двигаться на четвереньках, не отрывая взгляда от востока — от «своей стороны». Так, постепенно, все замедляя продвижение, Алексей превращался в снежную глыбу, в которой деревенские ребята поначалу не узнавали человека.

Эту сложнейшую партитуру поступков, переплетенную с не менее сложной партитурой музыкальной, Кибкало исполнял мастерски. Пропустив через сознание ход мыслей, владевших подлинным Алексеем, артист сумел сделать «своими», органичными, нужными музыкальные фразы, поначалу казавшиеся непреодолимыми. После того, как психология образа была освоена, технология стала уже хоть и нелегким, но все же дополнением, и такие технические трудности, как вальс и румба на неживых ногах, сцены, в которых герой учится ходить и делает первые шаги на протезах, преодолевались Кибкало с любовью и увлеченностью.

«Повесть о настоящем человеке» — в принципе моноопера. Но и для таких небольших ролей, как оптимист Кукушкин — А. Масленников, вдумчивый, все понимающий друг Алексея Андрей — Г. Панков, врач Василий Васильевич — М. Решетин, потерявший сына на фронте и потому с особой трогательностью и с отцовской строгостью относящийся к Алексею, обожженный в танке и боящийся показаться своей девушке Гвоздев — : В. Власов, исполнителями были найдены живые, подлинные штрихи поведения.

Среди женских ролей — а их в опере значительно меньше, чем мужских,— интересно были сыграны и Ольга — Г. Деомидова, и Василиса — В. Смирнова, и Зиночка — М. Звездина. Но особо надо сказать о Клавдии в исполнении И. Архиповой. Клавдия — старшая сестра в палате, где лежит Алексей вместе с Комиссаром, Гвоздевым и Кукушкиным, одинокая женщина, уже не юная, для которой Комиссар — драгоценная и, быть может, единственная любовь. Клавдию характеризуют две песни — «Зеленая рощица» и особенно «Сон мой милый», которая звучит сразу после смерти Комиссара. Песня, в которой боль и надежда, любовь и тоска, — русская песня живет в этой женщине. Ирина Архипова играла Клавдию так, что мы постоянно видели: чем бы ни занималась ее героиня — думала ли в одиночестве, смеялась ли с Кукушкиным, ухаживала ли за Алексеем — сердцем она не отрывалась от умирающего Комиссара. И чем он, обреченный, бодрее и жизнерадостнее ведет себя, тем сильнее сжимается от боли сердце Клавдии. В этой пестрой людскими характерами палате Клавдия, строгая, с огромными, большей частью опущенными глазами и голосом, звучащим из глубины души, подобна стержню, вокруг которого несется жизнь с ее тревогами, беспокойством, заботами. Такая чуткая и мудрая, все понимающая своей прекрасной русской душой, Клавдия как бы берет на себя все горести, все держит собою.

...Я не собираюсь говорить сейчас о премьере, о заинтересованном отношении к ней зрителя, о тех многочисленных рецензиях, что сопутствовали спектаклю в его сценической жизни.

Но два факта все же приведу.

...После московской премьеры опера Прокофьева «Повесть о настоящем человеке» в редакции Большого театра была включена в репертуар театров Праги, Берлина, Дрездена, Бухареста...

...На премьеру «Повести» пришел Алексей Маресьев. Можно представить себе наше волнение, наше ожидание. После спектакля летчик-герой захотел пройти за кулисы. Все участники спектакля и все рабочие цехов собрались на эту необычную встречу и, что греха таить, сравнивали летчика и певца. Маресьев стоял среди людей, воплотивших на сцене его историю, и удивленно рассматривал известных артистов,' одетых не в боярские бармы и не в костюмы принцев и принцесс, а в то же, что было и на нем. Сказав много растрогавших всех нас слов, он сфотографировался с участниками спектакля и, не снимая руки с плеча Кибкало, все время повторял; «Да еще и похож!..»

В. Юзефович

Изведанный мир

Прокофьевиана Геннадия Рождественского

Цикл симфоний Прокофьева — это интереснейший комплекс, состоящий из разных как по теме, так и по музыкальному языку произведений, отмеченных печатью гения. Можно в этом цикле определить симфонии, тяготеющие друг к другу. Я сделал бы это так: Первая («Классическая») и Седьмая — юность и зрелая мудрость, Вторая и Третья — гигантский накал эмоций, сгусток экспрессии, Четвертая и Шестая — два эпических полотна и, наконец, отдельно стоящая Пятая— для меня воплотившая в себе лучшие качества остальных, но благодаря этому не примыкающая ни к какому полюсу.

Г. Рождественский.

Неизведанный мир

Вынесенные в эпиграф слова заимствованы из статьи, которую Рождественский посвятил проблемам освоения творческого наследия Прокофьева. Анализируя исполнительское воплощение дирижером симфоний классика русской советской музыки, последуем по пути самого интерпретатора.

Первая и Седьмая:

«...Юность и зрелая мудрость»

«Очень простая и очень трудная, улыбающаяся, как женщины Ватто, стилизованная и самобытная — такова очаровательная «преамбула» к циклу симфоний Сергея Прокофьева», — читаем мы у Рождественского¹. Блистательный пример полного слияния дирижерского замысла «Классической симфонии» и его реального воплощения! И неудивительно: обрисованная им стихия первой прокофьевской симфонии внутренне близка самому Рождественскому. Даже отношение Прокофьева к оркестру, в котором так очевидно почерпнутое в дирижерском классе Н. Черепнина любование «чистыми» тембрами, опять-таки не чуждо Рождественскому. «Вот послушайте, как чудно здесь звучит фаготик!», — словно восторгается он вслед за Прокофьевым и вводит нас, слушателей, «...во вкус к гобою, играющему staccato, к флейте, играющей на две октавы выше фагота»², ко всему неповторимому обаянию этой «гайдновской» партитуры. Вместе с тем, слушая «Классическую» у Рождественского, ни на миг не забудешь, что симфония написана композитором современным, русским музыкантом.

Хотя Рождественский и утверждал, что в «Классической симфонии» нет «чисто дирижерских проблем» — «пульс всех частей бесспорен, метроритмика элементарна»³, сопоставление различных ее интерпретаций убеждает в обратном. Трактовка Рождественского выделяется прежде всего выверенностью темпов (первой части и финала, более подвижного, второй и третьей частей, из которых особенно впечатляет своей безмятежностью вторая), звучностей оркестровых групп и отдельных инструментов.

Первую часть Рождественский дирижирует несколько менее гротесково, чем Ю. Орманди (Филадельфийский оркестр, «Columbia», ML 5289), но ощутимо выигрывает в четкости «проявления» всех линий партитуры. Не только за счет темпа, на какую-то йоту более спокойного, но главным образом благодаря подчеркнутому вниманию ко всем «фаготикам, гобоям и флейтам».

Вторая часть «Классической» привлекает у Рождественского исключительным благородством пения скрипок — черта, неоднократно подмечаемая рецензентами выступлении БСО в нашей стране и за рубежом в 60-е годы.

Знаменитый Гавот, благодаря «истинности» эмоций, положенных в основу его интерпретации, заставляет забыть о какой бы то ни было стилизации. Невольно вспоминается этот же Гавот в авторском исполнении на фортепиано. Прокофьев играл без намека на стилизацию, в чисто классической манере, скупо по динамике (игнорируя даже собственное указание на р в репризе), хотя в ритмическом

_________

Пластинки с записями цикла симфоний Прокофьева Большим симфоническим оркестром Центрального телевидения и Всесоюзного радио под управлением Г. Рождественского выпущены фирмой «Мелодия». Первая симфония — ЗЗС 01469, Вторая — ЗЗС 0337–8, Третья — ЗЗС 01445–6. Четвертая — ЗЗС 01467–8, Пятая — ЗЗС 01135–6, Шестая — ЗЗС 01253–4, Седьмая — ЗЗС 01470.

¹ Г. Рождественский. Дирижерская аппликатура. Л., 1974, с. 29. В дальнейшем — Аппликатура.

² «С. С. Прокофьев. Материалы. Документы. Воспоминания». М., 1961, с. 143. В дальнейшем — МДВ.

³ Аппликатура, с. 29.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В. Юзефович

Изведанный мир

Прокофьевиана Геннадия Рождественского

Первая и Седьмая:

«...Юность и зрелая мудрость»

Содержание