Выпуск № 3 (460) | 1977 - страница 15

Скрябина и Рахманинова убеждает, что дирижер глубоко ощущает в них то качество, которое бесконечно близко его собственному творческому credo, то, что неотделимо от высших исполнительских достижений Светланова и, на наш взгляд, является едва ли не главной отличительной чертой его как художника, — романтичность. Именно это мироощущение (отнюдь не тождественное романтизму XIX века, хотя преемственно связанное с ним) — с его предельной эмоциональной напряженностью, «жадным стремлением жить удесятеренной жизнью» (Блок) — явилось особенностью русского искусства на заре XX века, проявившись в «поэтическом максимализме» Блока и Врубеля, в окрыленной мечте Скрябина, в героической апологии Человека Горьким. В связи с романтическими веяниями в русском искусстве начала XX века особую роль играет лирическая форма высказывания, столь близкая творческому облику Светланова.

Записи сочинений Скрябина неравноценны. В Первой симфонии (с участием Республиканской Русской хоровой капеллы под управлением А. Юрлова и солистов Л. Авдеевой и А. Григорьева) прекрасно переданы образы взволнованной патетики (Allegro), действенной героики (финал), обаяние лирических тем (Lento) с их ароматом позднеромантического томления; отчетливо ощущаются генетические связи симфонии с наследием Чайковского и Римского-Корсакова, Вагнера и Листа, с полифоническим письмом Танеева. Но «чувства будущего», эмбрионы которого щедро разбросаны и сверкают в скрябинской партитуре, иногда недостает.

Вторая и Третья симфонии, «Поэма экстаза» слушаются «по восходящей». Вторая впечатляет, прежде всего, многообразием и яркостью контрастов. Запоминается напряженная выразительность сумрачных образов. Светланов великолепно передает героико-драматический пафос музыки (пожалуй, ни в каком другом симфоническом произведении Скрябина эта сфера образов не играет столь большой роли, как во Второй). Но некоторые мысли, высказанные в связи с исполнением Первой симфонии, остаются в силе и здесь: внимательное вслушивание в партитуру, «пропевание» полифонических подголосков, «цветение» музыкальной ткани — но излишняя плотность (может быть, скорее в рахманиновском духе!), нехватка «воздуха».

К сожалению, техническое качество этих пластинок оставляет желать лучшего. В симфониях звучанию оркестра не хватает объемности, живой тембровой окраски. Даже струнная группа Госоркестра, известная поразительной красотой звука, здесь как бы приглушена. Временами слабо прослушиваются высокие частоты (например, в начале Первой симфонии с ее «граалевскими» tremolo в высоком регистре). Трудно винить в этом только звукорежиссера и оператора: мы хорошо знаем, сколь многим отличается порой звучание записи на пленке от той же записи, но уже на пластинке; к тому же сами пластинки качественно неравноценны, да и откровенный брак в продукции Апрелевского завода, увы, совсем не редкость.

«Божественная поэма» и «Поэма экстаза»... Их интерпретации захватывают, убеждают и покоряют силой передачи дерзновенного порыва, волевой устремленностью к экстатическим кульминациям, необычайно высокой эмоциональной «температурой».

Поразительно близкими, своими звучат в интерпретации Светланова тревожно драматические образы музыки Рахманинова — и лирика, то исповедальная, то проникнутая поэзией «омытого утром» русского пейзажа, страницы весеннего «зеленого шума», и сфера «злых сил», образы то гротесковые, то передающие роковую предопределенность.

Думается, что некоторые записи Светлановым рахманиновских произведений не имеют себе равных в современном мировом исполнительстве. Это в первую очередь шедевры позднего творчества композитора — Третья симфония ² и «Симфонические танцы». Вероятно, авторские записи, пианистические и дирижерские, произведений позднего периода (гениальные исполнения Четвертого фортепианного концерта, Рапсодии, Третьей симфонии) навсегда останутся непревзойденными. Но среди записей Третьей симфонии нашими современниками, которые иногда попадают под влияние рахманиновских темпов, rubato, нет ни одной столь свободной от гипноза деталей авторского исполнения и столь родственно близкой самому духу, «тону» музыки Рахманинова, сколь запись Светланова.

А с какой силой, внутренней убежденностью передана дирижером концепция «Симфонических танцев», с их разительными контрастами динамики жизни и оцепенения смерти, с чувством щемящей тоски о невозвратно потерянном и могучей, властно внушаемой верой в незыблемость великих этических идеалов России! Особая область — записи Светланова, воз-

_________

² Запись осуществлена с Большим симфоническим оркестром Центрального телевидения и Всесоюзного радио.

рождающие к жизни почти незвучащие партитуры Рахманинова: фантазию «Утес», симфоническую поэму «Князь Ростислав», «Цыганское каприччио»... Они, как и многие другие записанные дирижером произведения Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, Лядова, остались незатронутыми в нашем обзоре. Но и те, о которых шла речь, позволяют подтвердить важные выводы об исполнительском облике Светланова-дирижера, в частности о глубоко национальных чертах его исполнительского стиля, проявляющихся наиболее непосредственно в интерпретации отечественной музыки.

Русские исполнительские традиции многоплановы: это искусство не только эмоционально открытое, душевно «распахнутое», но и объективно-интеллектуальное, где культу чувства противопоставлена рационалистическая дисциплина «строительства музыкальных форм», а логическая мысль исполнителя является главным средством воздействия на аудиторию. К которому же из этих направлений наиболее близка творческая позиция Евгения Светланова? Пожалуй, и к тому, и к другому. Эпическая широта, мощь, богатырская «неспешность» — и истинно «русское стремление к чрезвычайности» (Пастернак), дух беспокойства, внутренняя тревожность; глубоко лирическое «искусство переживания» — и «картинность»; живописная или характеристическая конкретность лепки образов, идущие от важнейших традиций русской классической музыки и подкрепленные богатым опытом работа Светланова в театре; импровизационная, «сиюминутная» манера лирического высказывания — и собранность, обдуманность архитектоники целого, соразмерности частей, динамических фаз нарастаний, кульминаций и спадов.

Вокальная природа оркестрового искусства Светланова осознается им самим: «Пение в оркестре — понятие широкое. Это тембральность, воздух, дыхание...» — писал дирижер. Пение слышится и в мелодической фразировке (от тем, «пропетых» на широком дыхании, до интонаций, «выговариваемых» отчетливо и расчлененно), и в «напевной звукописи» (выражение Асафьева) фактуры, и, что особенно характерно, в «хоровой» трактовке оркестровой массы, в которой голоса солистов — как корифеи хора, временами отделяющиеся от «массового» вокального пласта, но неразрывно связанные с ним. С какой величавой мощью звучит «хоровое», торжественно-истовое заключение Третьей симфонии Рахманинова в записи Светланова!

Хочется пожелать дирижеру, музыкантам Государственного симфонического оркестра и коллективу Всесоюзной студии грамзаписи фирмы «Мелодия» скорейшего завершения монументального труда, который внесет уникальный по своей значительности вклад в мировую исполнительскую культуру современности.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание