тельность в рабочих клубах и частях Красной Армии, Флота и Авиации. Достаточно сказать, что из 300 состоявшихся в ту пору концертов Иоаким Викторович принял участие в 167-ми! И всюду встречал восторженный прием. В 1920 году, по инициативе директора Петроградской консерватории Глазунова, Тартакова пригласили на должность профессора консерватории, а в 1921 году назначили (по совместительству) заведующим художественно-административной частью Малого академического оперного театра (бывшего Михайловского), который в то время был фактически как бы филиалом Мариинского, а вскоре стал самостоятельным театральным организмом.

Музыкальная общественность торжественно отметила в 1919 году 25-летие работы Тартакова в Мариинском театре (причем для бенефиса была выбрана опера «Риголетто»), а в 1921 году — 40-летие его артистической деятельности (на этот раз юбиляр выступил в партии Мазепы в одноименной опере Чайковского). Во время первого из этих чествований непременный секретарь Академии наук в своем приветственном слове сказал, между прочим, что накануне праздновался бенефис замечательного артиста-певца Федора Ивановича Шаляпина — артиста, показавшего, что в опере можно создавать не менее сильные и яркие сценические образы, чем в драме. Но, продолжал оратор, Тартаков — также один из «первооткрывателей» в этой области: уже в 80-х годах прошлого столетия в рецензиях, ему посвященных, речь шла в первую очередь о сценическом образе, а не о чисто вокальных достижениях. Еще в 1888 году в Киеве Тархановым была заново инсценирована «Кармен» Бизе и поставлена опера «Мазепа» Чайковского. Пресса отозвалась об этой режиссерской работе очень благоприятно, отметив, что Тартаков вдохнул новую жизнь в постановку «Кармен».

...Кончина настигла Иоакима Викторовича в полном расцвете творческих сил. 21 января 1923 года он принимал участие в спектакле для рабочих в театре «Революционная эстрада» за Невской заставой. Шла «Аида», где Тартаков пел Амонасро. На обратном пути произошла катастрофа.

Впечатление от гибели любимого артиста было огромное. На похороны собрались тысячи людей. С воздуха похоронную процессию провожали самолеты — ведь Иоаким Викторович много пел в частях Красной Армии, Флота и Авиации. Было получено множество телеграмм и писем из театров и учебных заведений Советского Союза, а также из-за рубежа. В частности, К. С. Станиславский, бывший в то время с труппой МХАТа в Соединенных Штатах, прислал телеграмму от имени МХАТа, где исключительно высоко оценил деятельность Тартакова как одного из первых певцов-актеров на оперной сцене.

В некрологе, написанном режиссером бывшего Мариинского театра Н. А. Боголюбовым, близко знавшим Тартакова, говорилось:

«Мало сказать — он был хороший человек, — он был мудрый человек, и в этом его заслуга как руководителя лучшим оперным театром России. Тартаков бережно сохранял все хорошее. Сам большой артист и певец, он благоговел, как юноша, перед выдающимися певцами и художниками Мариинского театра. Тартаков был садовником, который любил всей душой свои оранжереи. Как певец, Тартаков был учеником знаменитого профессора Эверарди, и он сделал честь своему преподавателю. До самой трагической кончины Иоаким Викторович сохранял завещанное ему таинство пения и искусство дыхания. Это был лучший вокалист русской оперной сцены.

Тартаков завещал, чтобы его похоронили рядом с могилой Чайковского, и он по праву заслужил это почетное место. Тартаков — первый в русском оперном театре и, пожалуй, единственный исполнитель-артист, который дал настоящий “байронизированный” тип Онегина, который сумел в пении дать настоящий “усталый лиризм” этого пушкинского “москвича в гарольдовом плаще”.

Тартаков первый, как никто, передавал в звуках внутренне-сокровенное содержание романсов Чайковского, и он с собою в могилу унес всю тайну исполнения и все очарование “сладкой боли” лирики Чайковского»⁸.

_________

⁸«Бакинский рабочий», 1923, 26 марта.

Г. Коган

Из воспоминаний

I. На концерте Скрябина

...И светлый Эльф, созвучностей король,
Ваял из звуков тонкие камеи...
...Так Скрябина я видел за роялью.

К. Д. Бальмонт. «Эльф»

В марте 1915 года, за месяц с небольшим до своей преждевременной смерти, Скрябин дал в Киеве два концерта, — как всегда, из собственных произведений. Я в то время был учеником Киевской консерватории и о Скрябине имел довольно смутное представление, как о некоем композиторе-новаторе, чьи сочинения резко отличаются от всей той музыки, к которой мы привыкли. Я знал о существовании среди музыкантов круга «скрябинистов» — восторженных поклонников композитора, в числе которых имелись и ученики местной консерватории, но к этому кругу не принадлежал и относился к нему несколько настороженно, тяготея скорее к «противоположной» группировке — к «рахманистам».

Скрябин в те годы не пользовался ни как композитор, ни как пианист такой широкой популярностью, как, скажем, Рахманинов или Гофман. Поэтому получить билет на его выступление в Киеве было нетрудно. На первом концерте я не был, но был на втором, которому суждено было стать последним в Киеве и одним из последних в жизни выступлений автора «Экстаза».

Концерт этот состоялся в понедельник 9 марта в зале Купеческого собрания, где обычно происходили в Киеве все «большие» концерты — Рахманинова, Гофмана, Казальса, Изаи и других знаменитостей. Программа вечера, как тогда было принято, состояла не из двух, как сейчас, а из трех отделений. В первом — исполнялись cis-moll’ный этюд из оp. 2, вальс op. 1, несколько прелюдий из опусов 16, 17 и 20, мазурка ор. 3 № 10 и cis-moll’ный этюд ор. 42 № 5, во втором — Третья соната, в третьем — Н-dur’ная поэма¹, «Маска», Fis-dur’ный «Альбомный листок», «Темное пламя», Прелюдия ор. 74 № 2, «Странность», две мазурки из ор. 40 и Девятая соната.

Бывший зал киевского Купеческого собрания — ныне Колонный зал имени Н. Лысенко Киевской филармонии — это как бы уменьшенная копия ленинградского Большого зала филармонии и московского Колонного зала Дома Союзов. Народу на второй скрябинский концерт собралось не очень много, так что мне, чей билет давал лишь право стоять в проходах зала, удалось сесть на одно из свободных мест в близких к эстраде рядах.

На эстраду вышел невысокий, худощавый человек с небольшой бородкой и откинутой назад головок. Внешностью и осанкой он несколько напомнил поэта Бальмонта, только манерам Скрябина было присуще изящество, некий, что ли, «аристократизм», которого у Бальмонта не было вовсе. Скрябин, как мне показалось, был настроен как-то нервозно; может быть, это ему вообще было свойственно при публичных выступлениях, а может быть, он чувствовал настороженность, недостаточное расположение к нему значительной части слушателей. Во всяком случае, в нем совершенно не было той «апломбной» уверенности, какую мы привыкли встречать у приезжавших на гастроли знаменитостей. И игра его была совсем другой, чем у всех прочих пианистов, которых мне довелось до тех пор слышать. Сидел он за роялем прямо, не наклоняясь к нему, а, наоборот, как бы несколько откидывая голову назад. Мощи в звуке, виртуозной бравуры, которой по традиции должен был «ослепить» знаменитый концертант, не было вовсе; не было и большого тона в кантилене. Рояль звучал ласково, безударно, звуки как-то «порхали», взлетали какими-то гирляндами. Девятая соната излучала нерояльные вовсе тембры, не ассоциировавшиеся ни с каким вообще знакомым музыкальный инструментом, полыхала мрачным огнем. Но, пожалуй, особенно выделилось, более всего запомнилось исполнение «Странности» (как буквально, но неудачно, неадекватно принято переводить французское название пьесы «Étrangeté»). Когда эта маленькая поэма пролетела над клавишами, показалось, словно странная, невиданной расцветки бабочка взвилась над залом и, прочертив в воздухе несколько причудливых узоров, исчезла где-то в пространстве. Это исполнение очаровало всех, покорило даже ту часть публики, которая с недоумевающим холодком принимала остальные номера программы. Тут дружно захлопали не только «скрябинисты» — весь зал устроил Скрябину горячу» овацию, не давая ему начать следующую вещь. Неумолкающие аплодисменты, крики «бис!» заставили в кони концов композитора повторить пьесу. Видимо, он сделал это нехотя — и что это было за исполнение! Прелестная бабочка, только что трепетавшая жизнью, естественностью, поэзией, превратилась в какой-то мертвый, искусственный механизм, неуклюжие подергивания которого выглядели как карикатура на то, что мы только что слышали. Трудно было поверить, что это, не побоюсь сказать, антимузыкальное, бездарное исполнение рождалось из-под тех же пальцев, что и слышанная только что гениальная интерпретация.

Этот эпизод — один из самых поучительных уроков, полученных мною в жизни. Я увидел, как много значит для настоящего художника, не механически совершенного «мастера», наличие или уход вдохновения, какое «чуть-чуть», какая незначительная грань отделяет «великое от смешного», гениальное от бездарного, как рискованно в искусстве всякое повторение, всякое подражание не только другому, но и самому себе.

Увы! Именно такие карикатурные подергивания, фиксированные «вельте-миньоном», выдаются в настоя-

_________

¹ Опус в программе не указан. У Скрябина две Н-dur’ные поэмы — «крылатая» ор. 51 № 3 и «томная» ор. 52 № 3. Какая из них исполнялась в тот вечер — не берусь утверждать, так как обе они были мне тогда незнакомы.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Г. Коган

Из воспоминаний

I. На концерте Скрябина

Содержание