ленинградских певиц И. Богачевой и Е. Гороховской. Как это бывает с произведениями воистину великими, каждая из артисток сумела в бесконечно богатом мире поэтических образов обнаружить и акцентировать свое, близкое собственной художественной индивидуальности. Неповторимо свежим оказалось и прочтение «Шести стихотворений» талантливой киевской певицей.

Лейтмотив шостаковичского цикла — вера в неодолимую силу поэзии, творчества, открывающего и утверждающего истину.

Цветаевский цикл, подобно всем остальным сочинениям позднего Шостаковича, выполнен в фактуре строгой, скромной, скупой. Можно лишь поражаться гениальному дару мастера столь немногим выражать столь многое. Но было бы жестокой ошибкой принять лаконичность звукового рисунка за его сухость, пленившись высоким интеллектуализмом художественных обобщений в музыке, не почувствовать ее пронзительной сердечности.

Калустян избежала этой ошибки. Уже первая пропетая ею фраза — «Моим стихам, написанным так рано, что и не знала я, что я — поэт» — прозвучала с такой пластической естественностью, что ни на миг не возникало ощущения интонационной сложности мелодии (хотя на самом деле она сложна: начало включает в себя одиннадцать из двенадцати неповторяющихся звуков). И это чувство ненадуманности, органичности мелодического развертывания, когда наиболее неожиданные его повороты всегда смыслово мотивированы и потому воспринимаются как необходимые, рождающиеся сами по себе, словно дыхание, — это чувство сохранялось до конца. Помимо осмысленности каждого музыкально-поэтического предложения заслуживает быть специально упомянутой красота их произнесения. У Калустян дикция не только отчетливая и ясная, но и на редкость благородная. Слушая певицу, наслаждаешься звонкой силой и тонкостью звуковых оттенков слова, а так как слово не простое, а волшебное — цветаевское! — оно сверкает. Только сверкание его, подобно солнечной ряби на поверхности океана, не мешает ощущать размах и глубину его стихии.

У Богачевой, в значительной мере и у Гороховской, переведенные на язык музыки стихи звучат как пророческое откровение — величаво и несколько отрешенно. И музыка, и стихи дают основание для такого их прочтения (напомню попутно, что на оперной сцене обе актрисы запомнились прежде всего созданием женских характеров, сильных и цельных). У Калустян — по-иному. В ее голосе — меньше мощи, но он очень красивый, теплый и глубокий. Разумеется, о голосе артиста не говорят как о феномене чисто акустическом: перефразируя распространенное в быту выражение, можно утверждать, что голос певца — зеркало его души. Произнесение Калустян облеченных в стихи и музыку мыслей волнует живой трепетностью. Мне кажется, что такая манера выражения глубоко соответствует самой духовной сути творчества Цветаевой. Нас покоряют в поэте сила убежденности, преданность Родине, правдивость, верность идеалам гуманности. Но все это кристаллизовалось в ее жизни и творчестве не гладко и спокойно, а в бурях отчаянья и взлетах радости, в мучительных противоречиях, беспрестанно преодолевавшихся, возникавших вновь и вновь преодолевавшихся Оттого и тон цветаевской поэзии — обостренно нервный, порывистый. Ее огромная сила — в высочайшем выражении того, что Гёте называл вечно женственным. Музыка Шостаковича неадекватна стихам. Она представляет собой их эхо — через десятилетия и события. В определенном смысле она несколько монументализирует их, делая интонацию более плавной, мудро-спокойной. Все же вечно женственное в стихах — их зыбкость и утонченность — в музыке в значительной степени сохранено. И это-то вечно женственное по-особому чутко и восхищенно передает своим пением Т. Калустян.

Оркестровая партия сюиты, предельно немногословная, выполняет разнообразные драматургические функции. Она то создает образы эмоционально-обобщенные, то точным штрихом живописует жизненные объекты, то ограничивается легкой поддержкой голоса, то развертывает для него многозначащий фон, то вступает с вокальной линией в «полифонические отношения», нередко образно контрастируя ей. Все эти функции были с большой художественной определенностью выявлены в игре Киевского камерного оркестра. Притом и в инструментальном звучании сохранялся тот трепетно-полыхающий колорит, то живое и взволнованное дыхание, которое было свойственно интерпретации вокальной строки. Дирижер И. Блажков — признанный знаток и интерпретатор творчества Шостаковича. В этом качестве его высоко ценил Дмитрий Дмитриевич. Я вспоминаю, в частности, как восхищенно отозвался композитор об энтузиазме и мастерстве молодого тогда Блажкова после одного из его ленинградских концертов, где дирижер (вслед за Л. Вигнером на Латвийском радио) восстановил на концертной эстраде после многолетнего перерыва Вторую и Третью симфонии Шостаковича, в которых ярко воплощена революционная тема. Глубоко ощущая стиль любимого композитора, Блажков и на этот раз дирижировал проникновенно, отнюдь не ограничивая роль оркестра сопровождением вокальной партии, но в большой степени определяя идейный смысл и драматургию звучащего целого.

Прекрасная интерпретация украинскими артистами одного из лучших вокально-оркестровых опусов Шостаковича заслуживает, мне думается, того, чтобы быть записанной на пластинку и стать таким образом достоянием времени.

М. Бялик

Великий артист современности

Много лет прошло с тех пор, как на концертной эстраде впервые появился Рихтер. И каких лет! Изменилось лицо мира, преобразился лик искусства. Изменился и сам Рихтер. Из пианиста, которого знали лишь немногие, он превратился в великого артиста, известного всему человечеству. Поистине огромна дистанция, отделяющая то, с чего он начал, от того, к чему пришел. Было время, когда он в преизбытке сил порой впадал в преувеличения, «хватал через край». Мы хорошо помним Рихтера «атакующего», «штурмующего небо». Стихийная сила, безудержный порыв преодолевали любые преграды. Рихтер весь был в борении, в схватке. Неукротимая властная воля господствовала, повелевала, покоряла, подчиняла себе слушателей. Сказывалось особое пристрастие к крайностям, внезапным переходам из одного эмоционального состояния в другое, от бурного кипения к безмятежному спокойствию, от мощнейшего fortissimo к легчайшему, словно дуновение, pianissimo. Смелость, свобода, широта, размах исполнения действовали с неотразимой силой, опрокидывая все наши представления о возможном и достижимом. «Риск», «отвага», «доблесть» — этими словами удачно определяли беспредельную виртуозность Рихтера, именно в этих своих качествах не знавшую себе равной.

Ныне Рихтер закономерно пришел к органичному слиянию всех элементов исполнения в одно неразрывное целое, в единый живой организм. Он уже достигает цели с помощью подчиненной разуму волн — подчиненной полностью, без остатка, организованной до предела. Он и повелевает, и убеждает, и диктаторствует, не щадя себя, и мудро экономит силы. Он играет с подкупающей естественностью, легко, непринужденно, без всякого нажима. Пристрастие его к двум крайностям, к двум эмоциональным полюсам сохранилось. Но оно стало иным. И главное, оно пополнилось еще постепенностью переходов. Перед нами художественная шкала с бесчисленными градациями эмоциональных оттенков, динамических и агогических приемов, штрихов. Сохранились в игре Рихтера и смелость, свобода, широта, размах. Но теперь эти качества, введенные в надежное русло, стали более обоснованными самой логикой исполнения. Никаких отступлений от предначертанного. Ни одного штриха, сделанного напрасно. Все оправдано, выявлено, выточено. И все находится на своем месте.

Да, многое изменилось в артистическом облике Рихтера. Его искусство стало еще совершеннее, тоньше, одухотвореннее, человечнее. Но все же Рихтер в основе своей остался Рихтером. С первых же концертных выступлений был ясен огромный масштаб его дарования, неслыханно многогранного, всеобъемлющего и вместе с тем глубокого. В Рихтере всегда поражали мощь и своеобразие музыкального интеллекта, органичное сочетание поэтического и рационального начал (если так можно сказать, «романтизм» интеллекта), устремленность и безошибочность творческой воли, бескрайность художественной фантазии. Его отличали интуитивное постижение музыки, проникновение в самую суть исполненных произведений, в душевный мир каждого автора. Учитель Рихтера Г. Нейгауз как-то великолепно сказал о нем, тогда еще сравнительно молодом: «...в его черепе, напоминающем чудесные куполы соборов Браманте и Микеланджело, вся музыка, вся прекрасная музыка покоится, как младенец на руках у Рафаэлевской мадонны» (разр. моя. — Я. М.). Это глубоко верно! Причем, воссоздавая всю прекрасную музыку, чувствуя стиль и характер исполняемого, безмерно уважая волю автора, глубоко веря в него, Рихтер оставался самим собой, верил и в себя. Ему свойствен истинно творческий подход к исполняемому, основанный на родстве его художественного мира с миром тех великих композиторов, которых он играл и продолжает играть. Рихтер никогда не противостоит исполняемому произведению, а, напротив, находится с ним в органической связи. Он обретает внутреннюю и внешнюю свободу, только овладев закономерностями исполняемого.

В Рихтере всегда привлекала ясность исполнительских намерений. Он знает, чего он хочет, где он хочет, как он хочет выразить свою мысль. Несмотря на окрашенное романтизмом восприятие мира, его можно назвать пианистом классически ясной музыкальной формы. Вдохновение, стихийная сила, энергия сочетаются в нем с поразительной внутренней сосредоточенностью, которая в свою очередь является выражением величайшей душевной силы, душевной мощи.

С ясностью намерений у Рихтера неразрывно cвязано стремление к целостному охвату произведения и оновременно к максимально ясному и точному выражению каждой детали. Его игру не без основания сравнивали с «орлиным взором», с «орлиным полетом», с невероятной высоты видно сразу все — и «безграничные просторы» и «малейшие мелочи». Это стремление, основанное на единстве внутренних противоборствующих сил, всегда было присуще Рихтеру; с годами оно лишь стало «овеществляться» у него более совершенным образом.

Издавна Рихтеру было свойственно не только особое «слышание», но и особое «видение» мира. Не случайно его тяга с ранних лет к живописи, театру, к «зримым» образам искусства: она порождена самим существом, природой его художественного дарования. (Не потому ли образы, создаваемые им в процессе исполнения, столь жизненны и выпуклы? Не потому ли они врезаются в сознание слушателей? Они и в само деле «зримы».)

Рихтер постоянно мыслит оркестрово, как дирижер. Его умение соподчинять различные звуковые планы и