ния суррогатом чувства, искусственной подделкой, если умело сочетать четкость и определенность линий с нежными приглушенными красками.

Но, пожалуй, всего более в исполнении Рихтером Шопена поражала необыкновенная простота, совершенство простоты, причем простоты не наивной, а порожденной длительными усилиями. Как не вспомнить было при этом завет самого Шопена: «Исчерпав все трудности... мы видим перед собой простоту, которая во всем своем очаровании является последней печатью искусства». Иными словами, прийти к простоте сразу невозможно. Путь к ней лежит через сложное; простота — конечная цель искусства. Именно это мы и почувствовали в рихтеровском исполнении Шопена: высшим искусством стерты следы всякого искусства.

Из произведений Шумана Рихтер исполнял в своих концертах — дважды — «Венский карнавал». Трудно открыть что-либо новое в пьесе, где все, казалось бы, давным-давно известно. Но Рихтеру все же удалось это сделать. Он внес в это произведение частицу собственного творчества. «Венский карнавал» словно засверкал у него тысячью новых оттенков. Причудливо сплелись здесь различные сюжетные линии, контрастные образы, то исполненные неиссякаемой энергии, то сокровенно-интимные (как в «Романсе», приобретшем под пальцами Рихтера необыкновенно привлекательный «говорящий» характер).

Великолепными были и пьесы, исполненные Рихтером сверх программы. Кажется, Софроницкий как-то заметил, что «бисы» артиста — это своего рода «золотоносная жила», когда приходит «второе дыхание». На этот раз у Рихтера, обычно скупо бисирующего, «золотоносная жила» оказалось на редкость щедрой. Так, в концерте 10 октября он сыграл на «бис» шесть пьес. То были три прелюдии Дебюсси — «Ветер на равнине», «Ундина», «Вереск», словно пронизанные светом и воздухом, неподражаемо поэтически-живописные, архисовершенные по звучанию, Прелюдия соль-диез минор Рахманинова, Этюд до-диез минор ор. 10 № 4 Шопена (непостижимое, поистине нечеловеческое prestissimo и феерическая легкость!) и, наконец, Прелюдия ре-бемоль мажор Шопена (нежно-неумолимая). Надо ли говорить о том, сколь большого искусства требует исполнение небольших, разных по характеру произведений. Каждый элемент исполнения должен быть предельно сконцентрирован, отточен. Малейшая несобранность чревата опасностью: в немногом надо выразить многое!

Да, концерты Рихтера прекрасны. Они свидетельствуют о новом взлете его огромного таланта. Это событие, незабываемое для всех тех, кто на них присутствовал. Воочию можно было убедиться, что значит настоящая фортепианная игра и что способно дать людям музыкальное исполнение.

Я. Мильштейн

Счастливое триединство

Нечасто на концерте становишься свидетелем такого: музыка, дирижер и оркестр словно бы прекращают свое индивидуальное существование и превращаются в некое единство. Эти «волшебные» метаморфозы происходили во время выступлений Государственного заслуженного Симфонического оркестра Грузии и его главного дирижера Дж. Кахидзе, гастролировавших в Москве.

21 октября в Большом зале консерватории грузинские музыканты исполнили обширную программу из произведений Бетховена, Прокофьева, ряда грузинских композиторов¹.

Вторую симфонию Прокофьев написал в Париже в 1924 году, и там же ее впервые исполнил С. Кусевицкий. В 60-х годах мы услышали симфонию в интерпретации дирижера Г. Рождественского, которая стала своего рода сенсацией: сочинение по сути дела заново родилось для советских слушателей.

И вот — еще одна интерпретация, предложенная грузинским симфоническим оркестром и его дирижером. Она порадовала прежде всего глубоким проникновением в замысел композитора. Кахидзе продирижировал этим сложнейшим сочинением (наизусть!) с той мерой свободы, которая без всякого сомнения — результат досконального знания и владения партитурой. Сложнейшая фактура предстала строго организованной, детали — выразительно дифференцированными. Впечатляли общие tutti и сольные эпизоды, мощные «вселенские» созвучия и поэтичные камерные краски, четкая, осмысленная разумом и прочувствованная сердцем ритмика, одинаково ярко воссозданные бушующая, безудержная страсть и глубокая лирика.

Своеобразие трактовки симфонии выявилось более всего в передаче тембровой, динамической и темповой выразительности музыки второй части симфонии. Оркестру великолепно удаются нежные, тонкие, камерные звучания — с солирующими фразами, попевками отдельных инструментов, с ясным разделением главных «мелодических» героев и их окружения. Нельзя не вспомнить чудесные полетные soli кларнета и флейт из первой вариации, ее легкие, изящные tutti. Динамика этой и других вариаций теснейшим образом была связана с темпами, очень точно найденными дирижером. Остались в памяти тема гобоя, проведенная мягко, колорит-

_________

¹ Очень жаль, что из-за внезапной болезни дирижера москвичи не смогли послушать ту программу грузинских музыкантов, в которую вошли Болеро Равеля, Скрипичный концерт Бетховена, произведения Б. Квернадзе, С. Насидзе, А. Мачавариани.

После исполнения Четвертой симфонии Г. Канчели

но, легкие pizzicato струнных, резко «вылепленное» solo трубы, потрясающий контраст перехода от бесконечно нарастающего FF к еле уловимому рр, впечатляющее возвращение основной темы.

Быть может, не всегда хватало густоты и энергии в звучании квинтета — как в общеоркестровых, так и в струнных tutti. В отдельных эпизодах вариаций нередко недоставало теплоты, интенсивности звучания скрипок, что связано, вероятно, с недостаточной численной укомплектованностью этой группы и отсутствием хороших инструментов. Маловыразительно были сыграны вариации, в которых важная роль отведена группе контрабасов.

Когда зазвучало оркестровое вступление Третьего фортепианного концерта Бетховена, слушатели перенеслись в иной музыкальный мир. Классически строгое, ясное до мельчайших деталей фактуры, ансамблево соразмерное, умеренное в границах крайних нюансов (будь то F или р) звучание оркестра прекрасно гармонировало с игрой Э. Анджапаридзе, трактовавшей Бетховена в «моцартовском» ключе, без излишней аффектации, без излишеств в динамике и темпах. В средней части появилось, однако, ощущение некоторой «замедленности» течения музыки, вялости, нарушился негласный исполнительский закон: медленную музыку надо играть с движением, быструю — спокойно выговаривая. Оркестр аккомпанировал солистке чутко, корректно, выразительно.

О четвертой симфонии («In memoriam») Г. Канчели, посвященной памяти Микеланджело Буонарроти и удостоенной Государственной премии СССР, написано уже немало. Добавлю лишь, что исполнение ее грузинскими музыкантами в немалой степени способствовало утверждению высоких достоинств этой музыки. Отмечу главное, что привлекло в ее интерпретации. Дирижеру и оркестру удалось передать удивительную цельность сочинения, в котором продолжительные разделы медленной и тихой музыки неожиданно взрываются стремительными и громкими звукодвижениями.

«Жаль, что в Москве современная грузинская музыка звучит только “по случаю”, на пленумах, а это дает далеко не полное представление о действительном ее богатстве. Талантливых мастеров у нас в республике сейчас немало, они пишут интересно, свежо, самобытно, им есть что показать и москвичам и другим советским слушателям. Мне кажется, музыка современных грузинских композиторов должна гораздо больше привлекать внимание как союзных концертных организаций, так и крупных наших симфонических оркестров».

Справедливость этого высказывания Джансуга Кахидзе подтвердил концерт грузинского оркестра во союзном Доме композиторов (22 октября), оставив самое радостное впечатление. Открывшая программу Вторая симфония А. Мачавариани привлекла эмоциональностью и в то же время лаконичностью вы-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Счастливое триединство

После исполнения Четвертой симфонии Г. Канчели

Содержание